+ Ответить в теме
Страница 1 из 3 1 2 3 ПоследняяПоследняя
Показано с 1 по 20 из 55

Тема: Хамелеон и одуванчик (NC-21)

  1. #1

    Хамелеон и одуванчик (NC-21)

    Автор: Л. Крчинский
    Бета: vivianne_undo
    Фэндом: Ai no Kusabi
    Категория: слэш
    Пейринг: Ясон Минк/Рауль Ам, Ясон Минк/Рики, Ясон Минк/ОМП, Рауль Ам/ОМП
    Рейтинг: NC-21
    Предупреждения: ООС; POV Рауля
    Статус: закончен
    Размещение: запрещено без согласования с автором.
    От автора (несколько слов – нечто типа предупреждения):
    Во-первых: Предлагаемый текст – фик по аниме «Ai no Kusabi».
    Во-вторых: Это фик именно по аниме. Оригинальный роман автору читать не довелось, а переводы – зачастую двойные и тройные, и далеко не всегда исполненные профессионалами - отрывков, к тому же из разных редакций романа, не создали у автора цельного впечатления. Из этих отрывков автор позволил себе взять лишь несколько «фактов»:
    1. Фамилию и профессию Рауля.
    2. Информацию о том, что в Мидасе развита секс-индустрия, рассчитанная не только на жителей Амой.
    3. Название отеля «Минос».
    4. Пет, с которой у Рики был любовный роман, принадлежала Раулю.
    В-третьих: В тексте «молодые» блонди того поколения, к которому принадлежат Рауль и Ясон, между собой называют Юпитер «маманькой», запросто и не задумываясь. О «неуважении» к Юпитер это, с т.з. автора, не говорит.
    В четвертых: Автор придумал таких персонажей, которые в речи употребляют как сленговые выражения, так и старомодные, ныне помечаемые как архаичные (напр., «придти» вместо «прийти»).

    «Ai no Kusabi» или сокращенно «АнК» (аниме) – произведение культовое. Не только в силу своей архетипичности (структура сюжета, использование героического мужского мифа с солярным героем, своеобразное сочетание мифа о тайных мужских союзах и инициации с архетипом Великой Матери, в данном контексте выступающей и как Самость, использование цветов в их архетипическом/символическом значении и т.п.), но и – главное – в силу обилия «невняток», не связанных между собой сцен, т.е. «рыхлости» сюжета, большого количества «порванных нитей». Словом - того, что, по мысли У. Эко, является факторами, «способствующими формированию культа вокруг определенного произведения». При этом, по замечанию того же Эко, «степень допустимого разрыва связей не является мерилом эстетической ценности» произведения. Но это – одна из причин культовости, т.е. того, что «произведение может быть нанесено на карту реальности», а его персонажи присваиваются читателями и начинают жить (в фантазии читателей, в произведениях других авторов или в фанфиках) собственной жизнью. Возможно, вышеупомянутые «недостатки-достоинства» аниме, делающие его культовым, являются лишь результатом его «вторичности» по отношению к не известному (автору) роману. Но они позволили автору фантазировать и написать предлагаемый текст.
    Автор подчеркивает, что фантазировал о мире Амой (и его правилах) лишь на основании аниме.
    Последний раз редактировалось admin; 19.03.2013 в 22:02.

  2. #2
    Модератор Аватар для dary-tyan
    Регистрация
    06.01.2013
    Сообщений
    100
    Записей в дневнике
    10
    Мизрахи, а сам текст где? Почитать хочется. Предупреждение очень многообещающее.
    Ни одна глупость не делается напрасно.

  3. #3
    Выложу, как только справлюсь с обалдевшим браузером, который работает-не работает. )) Надеюсь, большинство обещаний будет исполнено

  4. #4
    "Единственному вдохновителю этих" страниц V.C.

    Л. Крчинский


    Х А М Е Л Е О Н

    и

    О Д У В А Н Ч И К




    Сияет лик холодной красоты
    Он жжет, хотя застыл в оцепененье.
    От нежных рук такое притяженье,
    Что, как песчинка, к ним влеком и ты.

    Надо что-то делать. Что-то сделать наконец. Хоть что-то. Например, выключить комп и свалить домой, все равно голова ничего уже не соображает. Она и вообще-то у меня соображает плохо. Так что я сейчас закрываю все программы, выключаю комп, гашу свет, закрываю кабинет, сдаю под охрану и… Что дальше? По идее - домой. Хотелось бы… Мне бы хотелось… Мне хотелось бы спокойно сесть в кресле с бокалом вина, включить музыку. Я хочу спокойно посидеть, расслабиться, вытянув ноги и закрыв глаза. Я хочу… Я хочу Оду. Это понятно, это данность, и с этим все-таки надо что-то делать. Почему мы довели до этого? Что мы делаем? Мы умудрились за последние четыре года так запутать наши отношения, так поверили в собственную игру и ложь, так выстроили защиты, что нам теперь больше ничего и не остается, как продолжать в том же духе. "Sie liebten sich beide…"* Слишком похоже. Но я не хочу, чтобы все так закончилось! Это глупо, в конце концов! К сожалению, в детстве мы были слишком умными и все хорошо понимали, в юности – слишком самоуверенными и романтичными, при этом свято веря в примат разума… Тогда это было хоть как-то объяснимо. Но почему мы продолжаем теперь? Взрослые, самостоятельные, успешные. Чего-то боимся? Чего? Это при том, что ближе друг друга у нас никого нет. Если вспомнить…
    Как мы познакомились? Не помню. Нет, в школе я заметил тебя сразу. Просто потому, что не заметить было невозможно. Ты был виден мгновенно, везде и всегда – если, конечно, хотел быть замеченным. А ты этого не хотел только во время подготовки какой-нибудь очередной проделки. Внешне ты ничем не выделялся, был крепеньким и невысоким (это потом вымахал), и говорил не то, чтоб громко, но тебя всегда все слышали. Ты – прирожденный лидер, и ребята быстро и легко признали твое главенство. Ты всегда был окружен другими мальчишками, вы что-то обсуждали, выдумывали игры… А я никогда не любил шумных и массовых игр и вообще предпочитал тихо сидеть с книжкой. Главное, чтобы никто не мешал. Никогда не стремился к общению. Всем спортивным играм предпочитал шахматы, был довольно неловок и, что греха таить, угрюмоват. Впрочем, я таким и остался, хотя теперь это и не столь заметно: тренировка – великая вещь. К тому же, пытаясь что-то понять или объяснить, я вцеплялся в собеседника с бесконечными уточнениями, чем заслужил (и ношу до сих пор) репутацию редкостного зануды.
    Обычно такие мальчики, как я, в любой школе становятся предметом насмешек, а то и издевательств. Даже в такой, как наша. Но со мной этого не случилось. Язык у меня всегда был злым; драться я умел; на спор убегал ночью далеко за территорию, возвращаясь с вещественным доказательством; всегда был готов дать списать и вообще помочь на уроке; никогда никого не "закладывал" учителям и воспитателям и принимал наказание, даже если был обвинен ложно. Нет, меня, кончено же, дразнили – но не более чем других. Если ты был лидером, то я – супервизором. Правда, считается, что супервизор – это неудавшийся лидер, но я всегда был патологически нечестолюбив, а власть – даже небольшая власть над группой сверстников – была для меня связана с ответственностью, а уж этого я всегда пытался избегать, хотя и безуспешно. Всегда был ответственным, даже если не был согласен. И, честно подчиняясь мнению большинства, пробирался ночью из спальни в учебный корпус, открывал одному мне известным (во всяком случае, одному мне удающимся) способом замок в лаборатории, чтобы скопировать приготовленные тексты завтрашних заданий.
    Но ты, такой общительный, такой всегда увлеченный какими-то слишком глупыми и детскими, с моей точки зрения, занятиями, не вызывал у меня интереса. Правда, ты был умным. Очень умным, значительно умнее меня. Если честно, мне очень долго так казалось, да и сейчас иногда кажется. Учился-то ты лучше. Отличник, всегда и по всем дисциплинам. Теперь я понимаю, что быть лучшим, самым-самым, для тебя всегда было очень важно. Это было делом чести, а, может быть, и смыслом жизни. В отличие, естественно, от меня. И ты никогда не терялся, отвечая перед всем классом, и всегда умел подать себя как можно лучше, так "запудрить мозги" учителю сложными словами, выстроенными в красивые фразы, что мало кто понимал, что ты не очень-то и разбираешься в теме. Я - понимал. Но мое внутреннее негодование хорошего ученика нивелировалось эстетическим удовольствием от того, как ты это делаешь.
    Думаю, ты подозревал во мне возможного соперника, и как-то подошел ко мне, читающему в углу двора (там было очень уютное место под большим деревом) очередную книгу по древней истории, с насмешливым вопросом, чем это я занимаюсь, мол, хочу быть умнее других. Я этого никогда не хотел, точнее, никогда на это не надеялся, потому что умным себя не считал. И долго был уверен в обратном. Не помню, что я тогда ответил, но вместо ожидаемой ссоры мы вполне дружелюбно и интересно (для меня-то всегда было главным именно это – интересно) поговорили. И вскоре выяснилось, что беседовать с тобой просто здорово, что ты вовсе не такой поверхностный, как мне казалось. Детские дружбы возникают быстро. Так что вскоре у меня появился не только интересный собеседник, но и друг, с которым можно обсуждать решительно все. Мой первый друг. И до сих пор единственный. Если мы друзья, конечно…
    Я, разумеется, не был у тебя ни первым другом, ни единственным. Так, во всяком случае, мне казалось тогда. Ты всегда легко сходился с людьми, очаровывал и выглядел со столь многими естественным и открытым (и выглядишь – мы, как ни странно, по сути мало изменились с тех пор, разве опытности и расчетливости поприбавилось), что мне как тогда, так и сейчас трудно понять глубину и значимость для тебя отношений с другими. Но все-таки ты выделял меня, что мне казалось странным, а позже начало слегка льстить. Ребята тоже были удивлены: я с кем-то общаюсь, причем регулярно и не по делу! Возможно, тебе это тоже льстило, ты мог чувствовать себя победителем, совершившим подвиг, до того не удавшийся (хотя не припомню, чтобы кто-то особенно пытался) никому. Но, клянусь, просиживал со мной часами за каким-нибудь "ужасно важным" разговором ты ради этого разговора, ради меня, а не ради их весьма умеренного восхищения. Это был просто твой дополнительный бонус. Ты всегда умел извлекать из любой ситуации максимальную выгоду. А вот учителя и воспитатели воспринимали наше сближение как нечто естественное и, похоже, даже поощряли. Теперь-то я понимаю: они уже тогда понимали, что мы – самые умные и креативные в классе. Самые перспективные.
    А мы тогда, потрясенные возможностями нашей дружбы, резвились напропалую. Тот год учителя до сих пор, наверное, вспоминают с ужасом и видят в кошмарах. Сейчас я не могу вспомнить даже сотую долю тех, казавшихся нам невероятно остроумными, выходок и различных пакостей, направленных на взрослых, которые мы вдвоем учиняли. В организации подобных развлечениях у нас было строгое разделение труда. Ты обозначал саму интенцию: "Что-то скучно вокруг, ты не находишь?" Я придумывал, что бы такое можно было сотворить, довольно общую идею. Ты ее развивал, мы ее уточняли, доводя иногда до полной неузнаваемости, и решали: "оно". После чего ты разрабатывал общий план, я занимался проработкой деталей. Исполнение задач, требующих аккуратности и скрупулезности (например, как приклеить живую мышь к коврику для "мыши" компа старшего воспитателя), были на мне – несмотря на общую неловкость, мелкая моторика у меня хорошая. А задачи, требующие ловкости (затащить в окно второго этажа кадку с невероятно вонючим во время цветения растением), были твоими. Ты продумывал необходимые действия (включая маршрут бегства) на случай неудачи, я – "телеги" и "отмазки". Мы никогда не признавались, даже если нас ловили. В классе мы были героями, и нас не выдавали. Взрослые, конечно, догадывались, чьих рук это дело, но попадались мы редко. Помню, как все учителя, включая директора, пришли в наш класс, различными способами пытаясь узнать, кто же все-таки устроил такую подлянку физику: когда он вошел в класс, "внезапный" порыв ветра (из модифицированного фена) поднял его роскошную шевелюру вверх, где ее ждали скользящие по потолку острые ножи. Физик, конечно же, быстро отскочил, но пару-тройку прядей длиной около полуметра все-таки потерял. Естественно, никто не признался. Через какое-то время мы случайно узнали, что признайся мы тогда – ну, влетело бы, конечно, но "автомат" по механике был бы обеспечен. Оказывается, мы нашли какое-то "принципиально новое решение" в креплении ножей.

    Оду. Твое школьное прозвище. Сейчас вряд ли кто еще его помнит. Изначально было "одуванчик". Во время какой-то тренировки (в которой я, конечно, не участвовал) тебя кто-то обозвал одуванчиком – с растрепанной, стоящей дыбом копной очень светлых волос, в зеленом костюме ты и впрямь был похож на этот странный цветок. "Точно, одуванчик!" - подхватили все. И стали дразнить одуванчиком. Наверное, тебе было не очень приятно, что тебя – мальчика, будущего мужчину! – сравнили с цветком, да к тому же ты тогда немного комплексовал из-за слишком светлых волос, так что обижался и злился. А что дает больший успех прозвищу, как не подобная реакция? Так что тебя стали звать Одуванчиком. Злиться ты быстро перестал, длинное слово, не очень удобное при обращении, вскоре превратилось в "одуван", что звучало куда более мужественно, а затем и вовсе усохло до "оду". Когда мы подружились, тебя в классе никто иначе как Оду и не звал.
    Сейчас ты Оду только для меня. Так же, как я для тебя – Хеме. Вот это прозвище – только наше, и появилось оно позже, когда мы уже дружили. Прочитав какую-то статью, посвященную хамелеонам, я был в таком восторге от этой ящерицы! И, конечно, поделился этим восторгом с тобой. Ты как-то не проникся, так что я, со свойственным мне занудством, пытался тебя убедить, какое хамелеон замечательное, чудесное, совершенное, особое создание, как оно уникально приспособлено для своего образа жизни. Какие у него глаза, как устроен язык! А специальные клетки на коже, как они реагируют на спектр! Он ведь даже в полоску может стать, если положить на полосатую ткань! И при этом он же реагирует на цвет, который видит, если надеть ему цветные очки, он и перекрасится соответствующе! Я тебя тогда, наверное, здорово достал. Потому что ты заявил: "Сам ты хамелеон!" И, видя мое изумление, насмешливо объяснил: "Язык такой же длинный и приклеивается". Насчет "приклеивается", ты, конечно, был прав. А вот насчет "длинного" - уж совсем не по адресу. Это у тебя язык был очень длинным и трепливым. Ты всегда был сплетником, истинным, а не ради примитивного интриганства. Поразительно наблюдательный и любопытный, ты замечал так много из того, что вокруг, что я диву давался. Сам-то я замечал только то, что меня заинтересовывало. А тебя интересовало, кажется, все. Все факты и события ты видел в отдельности, а потом мгновенно собирал – подобно фасеточному зрению насекомых. И делал выводы. Правильные. Так что ты всегда был в курсе всех дел и событий, и что да как. И любил сплетничать. Не понимая, зачастую, что полученная таким невинным образом информация – конфиденциальная. Не знаю, распространялся ли ты по поводу меня, с кем и о чем. Но что ты мне вываливал о других… И что меня больше всего поражало, тебя совершенно не интересовали мотивы поведения твоих "жертв". На мои вопросы типа: "Почему, ты думаешь, он так сделал?" ты недоуменно пожимал плечами: "А я откуда знаю?». Тебя интересовали факты, сами по себе, голые. Вопрос "почему?" ты стал задавать себе много позже, да и то не всегда. И собственные твои ответы иногда поразительно точны, но чаще столь же поразительно наивны. Словом, тогда я на тебя обиделся. "Но ведь хамелеоны еще и красивые", - сказал ты. Тоже мне, нашел способ утешить! Еще и издевается. И надо мной, и над несчастной ящерицей! А ты стал с тех пор дразнить меня хамелеоном. Я обиженно фыркал, ты хихикал… Как-то незаметно "хамелеон" редуцировался до малоблагозвучного "хаме", после чего трансформировался в "хеме". Да так и остался.
    Почему я сейчас вспоминаю все эти неинтересные и малозначимые события? Хм. Потому что так я думаю о тебе, о нас. Потому что я постоянно об этом думаю, но когда начинаю думать произвольно, сознание услужливо подсказывает наиболее безопасные, пусть и малоинтересные темы. Все началось…

    Нам было по тринадцать, мы начали постепенно вытягиваться, и гормончики заиграли… И в какой-то момент мы заметили, что нам нравится просто смотреть друга на друга, просто слушать голос, не вникая в содержание. Что это очень приятно, удивительно и необычно приятно, и по телу такие-то искорки пробегают, тоже очень приятные. А еще очень приятно случайно коснуться друг друга, или когда волосы вдруг заденут. С телом что-то такое происходит, теплое и тоже приятное. И хочется прикоснуться уже сознательно, и взять за руку, и погладить ее. Мы решили это все обсудить. Выяснили, что каждый из нас чувствует и думает примерно одинаково, что хочет одного и того же: дотронуться, погладить, обнять, даже губами прикоснуться. Но мы же были умными мальчиками, мы же уже столько всего знали, столько прочитали, и положенного, и не очень. Мы понимали, что все это значит. И еще мы точно знали: это нельзя. Это не просто плохо, это ужасно, отвратительно, грязно. На "это" - запрет. Настоящий, не те запреты и правила, которыми нас пичкали воспитатели и которые мы весело и радостно нарушали при каждом возможном случае, даже если правила и не мешали – просто из удовольствия нарушить. Абсолютный. Если бы меньше знали и думали!
    А тогда, обсудив создавшееся положение, мы со всей решительностью самоуверенных подростков постановили: бороться с этим безобразием всеми силами. Что там книги умные говорят? Спорт, спорт и еще раз спорт. Холодные обливания. Никакой беллетристики, особенно если там хоть что-то про любовь. Не провоцировать друг друга даже случайно. Не прикасаться, не смотреть друг на друга "так" (мы вычислили, как). Договорились о линии поведения, о системе знаков, дающих возможность понять, какое твое действие кажется другому "провоцирующим". И скрепили договор клятвой: никогда не поддаваться искушению, а если кто-то из нас не выдержит, то другой обязан его остановить всеми доступными средствами. Расстались мы в тот вечер успокоившимися (ха!), так как в силе собственных воли и разума не сомневались. И честно соблюдали договор, включая и изматывающие физические нагрузки. Я впервые занялся спортом помимо обязательных уроков. То ли и впрямь данные у меня оказались неплохими, то ли энергия и страсть, которые я вкладывал в эти занятия, были запредельными – но я, самое слабое и неуклюжее существо в классе, быстро вышел на вполне приличный уровень, кое в чем стал даже лучшим в классе и выступал в сборной школы. Ну а уж ты, и без того бывший отличным спортсменом, просто брал все призы. Осторожность в отношении друг друга мы тоже соблюдали неукоснительно. Нам было невдомек, что наша система знаков воспитывала повышенное внимание к любым телесным проявлениям, у себя или у другого, возможность читать тело другого и чувствительность к малейшим нюансам. Все-таки, мы были такими детьми! Но мы были честными. Мы "ничего не позволяли". Наше желание друг друга никуда не исчезло, но, совершенно осознанно, полностью игнорировалось, и, вынесенное за скобки, влилось в фон, в то привычно не замечаемое, что существует вокруг нас, как воздух, одежда, собственная прическа.
    Мы взрослели, наши интересы стали более четкими, мы все больше времени стали уделять занятиям, увлечениям, каждый – своим. И видеться меньше. А затем обязательный общий курс закончился, мы выбрали себе факультеты и виделись даже не каждый день. Теперь чаще всего мы встречались, специально договорившись, и встречаясь, обсуждали свою учебу и однокурсников, преподавателей и книги, музыкальные новинки и посетившие нас накануне чудесные идеи, которые смогут улучшить мир. Обычные студенты, которые давно дружат. Темы секса у нас также не были запретными. Мы полушутливо, полувсерьез рассуждали, кто красив и привлекателен, у кого с кем роман, с кем бы мы не прочь переспать. Только о своих чувствах друг к другу мы не говорили, мы вообще не говорили о чувствах. Только о сексе. Мне к этому времени стало понятно, что секс и чувства для меня вообще не коррелируют. Кто-то мне был безумно интересен, кого-то я считал очень красивым и был готов любоваться, но никаких эротических переживаний у меня не возникало. По их поводу. А вот по поводу других возникали, и весьма. Был один человек, которого я считал очень красивым, который был мне бесконечно интересен и который вызывал эротические чувства. Ты. Но это, как говорится, не обсуждается. Похоже, ты чувствовал тоже самое, но… Мы были готовы к сексу, но не к любви. Поэтому секс между нами был невозможен.

    Мы изменились. Ты стал высоким, с атлетической фигурой, и очень красивым. Отстраненно-холодной красотой старого акварельного портрета. Всегда безупречно элегантный, невыносимо-светский. Прекрасно владеющий своим лицом, на котором ты для посторонних раз и навсегда нарисовал выражение надменно-вежливого равнодушия. Твое лицо и в прежние времена не было уж очень живым, а теперь… Но очень красиво. Завораживающе прекрасно. А вот в остальном ты изменился меньше. Ты был так же общителен, у тебя все так же было невероятно много знакомых, ты устраивал всевозможные сборища и вечеринки, и мне никогда не было понятно без твоих объяснений, кто они для тебя: друзья, приятели, нужные связи, общий фон.
    Я изменился больше. Вынужденный общаться, я понял, что могу это делать с легкостью не меньшей чем ты. Что легко могу заинтересовать и очаровать. Что могу сделать любое лицо и выразить любую эмоцию. Только мне, в отличие от тебя, это было неинтересно, и я занимался этим от случая к случаю. Это теперь я поставил на автомат. Тебе всегда нужно было всеобщее внимание и признание, восторг толпы. На публике ты расцветаешь, а для меня публичное выступление так и осталось изощренной пыткой. Но от общения я научился получать удовольствие. Правда, с глазу на глаз или, на худой конец, в очень маленьком кругу. Не обязательно узком и неизменном, куда посторонним вход воспрещен, но небольшом на данный момент. Пять человек – это для меня потолок.
    Я тоже стал красивым. Очень красивым. Так что часто ловил восхищенные взгляды. Восхищение просто моей красотой. Без сексуального подтекста. Иногда без него. Это льстило. И возбуждало. И вызывало определенные фантазии.
    Когда наутро после того, как разрешил одному из моих преподавателей меня соблазнить, я пришел на лекцию, общую для нас обоих (редкий случай), и сел рядом с тобой, ты недовольно прошипел: "Приведи лицо в порядок", что значило, что оно уж больно выразительное. В перерыве ты спросил, как всегда, с легкой насмешкой, делающей твои губы такими притягательными - смотрел бы не отрываясь: "Что случилось? Прочел замечательную книгу? Сделал потрясающее открытие?" За мной такое водится: удачная и плодотворная идея, интересная книга, прекрасная музыка, которую я раньше не слышал или картина, о которой я раньше не знал, как, впрочем (что реже), и интересное знакомство сильно повышают мое настроение, вообще тонус. "Да, - ответил я, чувствуя, как физиономия расплывается в восторженно-блаженной улыбке, - замечательное открытие. Секс – это на самом деле великолепно". "Свежая мысль. И где же ты ее откопал?" "Я переспал с Андреасом!" - гордо заявил я. "Да ну?! Он таки добился своего: трахнул тебя". "Не совсем так. Сначала он сделал мне минет, потом действительно трахнул, а потом я трахнул его". "По полной программе, - усмехнулся ты. – Поздравляю. Спать ведь, наверно, хочешь?" "Нет, - рассмеялся я. – Но это правда потрясающе. Очень советую попробовать". "С Андреасом?" "А почему бы и нет? С кем захочешь". "А ты… намерен продолжать?" "Конечно!" Поразительно, но подобный разговор казался мне совершенно нормальным и естественным. Что может быть естественнее, как не поделиться со старым другом столь интересной новостью? Я даже чувствовал себя несколько обиженным, что ты так спокойно и иронично отнесся к моим откровениям. Все-таки, такое событие! То, что обсуждать свои интимные приключения с человеком, которого ты хочешь не один год (и он об этом знает!) и который сам столько же времени мечтает увидеть тебя в своей постели, несколько… бестактно, мне голову тогда не пришло. И очень долго еще не приходило.
    Потому что короткий роман с преподом сменился следующим, с одним из студентов, а потом еще… Выяснилось, что я очень похотлив (кто бы мог подумать! я – нет), и совершенно безнравственен (о чем я, впрочем, подозревал). Сначала я рассказывал тебе о своих приключениях, потом перестал. Просто потому, что тема перестала быть для меня актуальной, а вовсе не из желания что-то от тебя утаить. Ты и сам все видел. Ты относился к моим похождениям все с той же легкой (но вовсе не обидной) снисходительной иронией. Только немного попозже как-то сказал: "Хеме, я понимаю, что секс – это прекрасно и большая часть жизни, но ты бы все-таки немного подумал о своей репутации. Скоро каждый при упоминании о тебе будет думать: “А, эта красивая шлюшка!”" "Ну и что! Подобные разговоры ни в коей мере не отразятся на моей будущей карьере, если ты это имеешь в виду. От меня требуется моя голова, а не безупречный моральный облик. Вот тебе так вести себя действительно не следует. Политику такого поведения никогда не простят. Я же говорил тебе: выбирай другой факультет!" "Как-нибудь перебьюсь. Моральное осуждение мне пока что не грозит". В этом ты был прав. Ты всегда любил экстравагантные выходки, но ровно настолько, чтобы поддержать к себе интерес и выделиться из толпы. Ты всегда все просчитываешь, и границ не нарушаешь. Нет, из желания, любопытства или подчиняясь все тем же неписаным правилам, девственность свою ты все же потерял, хотя и позже меня. О чем мне честно сообщил. Но мимоходом, явно не настроенный углубляться в детали. Новый опыт тебя, похоже, не впечатлил. Может, с партнером не повезло. Может, это вообще не твое. А может… Может, это из-за меня? Ты просто гораздо чище, и не можешь заниматься сексом ради секса, без любви?
    Но, в общем, ты во многом был прав, я действительно очень в какой-то момент разрезвился, и от карьеры всеобщего мальчика меня спасли только мои занятия и моя лень. Потому что занимался я все больше и больше, помимо обязательных, я взял еще несколько дополнительных курсов, так что выпускаться должен был сразу по двум специальностям, уже участвовал в одной разработке института наряду со штатными сотрудниками, все было безумно интересно, страшно ответственно (особенно та, уже совсем "взрослая", не студенческая работа), времени не хватало катастрофически, и выкраивать часы на очередную интрижку, заведенную из чистого азарта… Менять утрясенное с большим трудом расписание, не высыпаться – не, лениво. Так что я свел любовные утехи до физиологически необходимого оптимума и к окончанию учебы выглядел уже достаточно пристойно.

    Началась совсем уже самостоятельная взрослая жизнь. Для меня она была просто замечательной. Последнее время учебы было, конечно, чудным: реально интересные лекции и семинары, очень много практики. Всякой занудной рутины, бессмысленных, но освященных традициями формальностей тоже, конечно, хватало. И, в моем представлении, работа должна была мало чем отличаться. Но все оказалось гораздо лучше! В лаборатории меня сразу включили в интересную работу, рутина была, но внятная, нужная, по делу. Неукоснительно выполнять ряд действий по технике безопасности, все их запомнить в нужном порядке было увлекательно и доставляло почти физическое удовольствие. Равно как и снимать каждые пятнадцать минут показатели с неизменного уже в течение недели объекта. Была в этом какая-то магия, ласкающая мою душу зануды и несостоявшегося бюрократа. Я был готов к тому, что молодой специалист, даже моего уровня, в первое время будет играть роль мальчика на побегушках, но, как ни странно, этого не произошло. В другой лаборатории, которая тоже была, как будто, во мне заинтересована, мне предложили "присмотреться", но никаких заданий не давали. Когда я сообщил о своем недоумении руководителю, он, весьма доброжелательно, предложил подождать, пока закончится текущая разработка (недолго осталось), а уж в следующей я приму самое непосредственное участие. Так что он пока рекомендует ознакомиться с концепцией будущего проекта и изложить свои соображения, буде они появится. В ответ на мое изумление объяснил: "Мы слишком долго вас ждали, чтобы использовать не по назначению". Долго? Да мы познакомились год назад, может чуть более. А узнать меня он смог много позже… Я выразил свое недоумение. "Долго. С тех пор, как вам исполнилось четырнадцать, и стало ясно, что вы именно тот, кто нам нужен. И долго до этого, в ожидании, что вы появитесь". Серьезное заявление, ничего не скажешь. Тогда я впервые понял, что был прав: здесь, в институте, интересовал я, именно я, мой интеллект, мои способности, а все остальное: мой характер, моя внешность, возможные сплетни – все это было, как говорится, глубоко фиолетово. И что мои мозги имеют реальную ценность. Очень много для того, кто большую часть жизни парился по поводу своего недостаточно развитого и логичного ума, да, если начистоту, считал себя – не глупым, нет, но – неумным. Мне здорово повезло и с руководителями (язык не поворачивается назвать их "начальством"), и с коллективом – все, как на подбор, энтузиасты.
    Трудно сказать, насколько повезло тебе. То есть, ты-то считал, что да, хотя успех относил не к "везению", а к результатам собственных целенаправленных усилий. "И не смотри, - говорил ты по поводу того отдела в администрации, куда бы направлен, - что про них мало кто знает, по TV не рассказывают. Им нет нужды себя рекламировать. Но ни одно важное решение без них не обходится, поверь". Оснований не верить у меня не было – в подобных вещах ты всегда разбирался. Я знал, что тебя хорошо приняли на новом месте – твоем первом рабочем месте! – и что уровнем предлагаемых задач ты так же доволен, как и я. Меня смущало иное: ты, привыкший всегда быть на виду, в центре внимания, привыкший к успеху и роли "звезды" - теперь ты лишился зрителей, оказавшись в замкнутом и весьма настороженном, если не сказать - недоброжелательном кругу. С необходимостью старательно выполнять работу, налаживать связи, изучать подводные течения. Скрывать, во всяком случае, до поры до времени, свою яркость и неординарность, на больших официальных приемах выполнять, в числе "прочих официальных лиц", роль "фона", и все фиксировать, все запоминать… С сознанием, что нынешнее твое место должно быть лишь первой ступенькой, и их впереди еще много, ведь тебе необходимо добраться до самого верха, ничто другое тебя не устраивает. Конечно, сознание причастности к большой политике, пусть и незаметное, должно было греть тебе душу, но слегка. К тому же роль серого кардинала тебя никогда не привлекала.

    И вот прошло четыре года. За которые изменилось многое и не изменилось, по сути, ничего. Мы окончательно повзрослели, наши характеры, вкусы и интересы определись. У каждого своя интересная и интенсивная жизнь. То есть то, что у нас принято под этим подразумевать – работа и все вокруг нее. Нет, можно, конечно, иметь и что-то "для души" - если верить в ее существование. Спорт там, музыка, шоу, книги. Ну и для некоторых испорченных господ вроде меня - любовные приключения в свободное от вышеуказанных поощряемых занятий время. Не надо быть гением, чтобы понять катастрофическое отсутствие этого самого времени в обществе генетически предопределенных трудоголиков. Так что я с легкостью исключил спорт, оставив для себя шахматы и – это только ради тебя – немного бильярда. Да, за это время у меня было несколько романов. И вовсе не просто "для здоровья". Я если не влюблялся, то увлекался, достаточно всерьез, но никогда надолго. Еще – антикварные аукционы. "Вживую" они у нас редки и довольно бедны, но ведь есть сеть. К счастью, я могу себе позволить эту роскошь (без кавычек).
    Что существует в твоей жизни, кроме работы, я, признаться, представляю плохо. Кроме бильярда и громкой современной музыки. Потому что бурная светская жизнь, в которой ты упоенно купаешься - это, во многом, продолжение все той же работы. Все то же налаживание связей, способ ненавязчиво обратить на себя внимание – и уж не отпускать его ни в коем случае. Любимая работа, как для меня – мои опыты. А еще в твоей жизни существую я. Так же, как и ты – в моей. Мы встречаемся, как только удается – поговорить, выпить, поделиться новостями. Еще ты, конечно же, регулярно вытаскиваешь меня на всякие светские сборища, несмотря на мое сопротивление и откровенные попытки улизнуть. Тем более, ты знаешь, что сопротивляться твоему: "Я прошу тебя, Хеме", произнесенному бархатным баритоном с такими глубокими и завораживающими модуляциями, что мое тело слабеет, а разум сваливает в неизвестном направлении, я просто не в силах. Возможно и потому, что, хотя нам удается переброситься друг с другом лишь парой слов, я могу на тебя смотреть. А вот зачем тебе надо постоянно таскать меня за собой? Для того же? Ну и, конечно, все приглашения на твои собственные приемы я принимаю безоговорочно. Так что моя светская жизнь благодаря тебе тоже достаточно интенсивна. Тебе удалось сделать из меня если не светского льва (коим сам ты, безусловно, являешься в полной мере), то хотя бы ягуара. И я научился легко и не без удовольствия поддерживать светскую беседу, которая забывается (если собеседник не вызывает у меня другого, более интимного интереса) мгновенно. В отличие от тебя, который не забывает ничего. У тебя, кажется, тоже были одно-два увлечения (нет, ребятки очень даже ничего, вкус у тебя хороший), но какие-то (насколько я могу судить) вялые. Опять для дела? Или поддержания имиджа? Потому что имидж свой ты выстраиваешь, исходя, естественно, из своих личностных особенностей, тщательно. Холодный, блестящий и экстравагантный. Склонный к неожиданным поступкам, некоторому озорству. Иногда очень умеренно шокирующий. Временами непредсказуемый. Неплохое решение облика для молодого амбициозного политика. Мы продолжаем дружить, и ты подчеркиваешь мое особое положение среди своих бесчисленных друзей и приятелей. А мне и подчеркивать нечего. Близких людей у меня, кроме тебя, нет. Вообще никого нет, формальные светские знакомые, приятные коллеги, пара-тройка постоянных партнеров по шахматам да сменяющие друг друга любовники – не в счет. Это так, фон, как далекий туманный пейзаж на картинах позднего Ренессанса. Фигура – ты.
    За это время мы очень неплохо – если не сказать хорошо – узнали друг друга. И привыкли, "притерлись", что называется. Мы научились прощать друг друга и не обижаться, понимая, что обида нанесена неумышленно. Хотя иногда я чуть дергаюсь от твоих шуток. То есть, большую их часть я воспринимаю нормально, но есть один разряд твоих шуток, весьма невинных, которые я просто тупо вычислил. Ты иногда говоришь что-то с совершенно серьезными лицом и интонациями, какое-нибудь замечание – и я воспринимаю его так же серьезно. Как рекомендацию или предположение о предпочтительном поведении. Которым следовать мне вовсе не хочется. И я начинаю (во всяком случае, раньше начинал) всерьез париться, что сделал что-то не так, не как подобает. Расстраивался, мысленно тебе объяснял свою позицию. Несколько раз, не выдержав, просил объяснить. Ты смотрел на меня удивленно и смеялся: "Это же шутка!" Так что теперь я уже знаю, что если какая-то твоя реплика в мой адрес кажется мне неожиданно осуждающей, ты просто опять шутишь. Хотя сначала все-таки успеваю чуть-чуть расстроиться из-за собственного вопиющего несовершенства. Даже сейчас я иногда прошу тебя объясниться. Вообще, мне иногда кажется, что ты мною недоволен, не мною как мной, а моим поведением. Моими, так сказать, внешними проявлениями. Вот не так давно, на концерте, ты посмотрел на мой очень старательно сделанный и вполне традиционный наряд – и назвал его "несколько экстравагантным". Я знаю, что моя манера одеваться часто воспринимается окружающими как экстравагантная, но тут я услышал легкое осуждение: мол, нарушаю правила. Я стал как-то невнятно оправдываться, так как вины не чувствовал. Естественно, мы пришли слушать музыку (с моей, кстати, подачи), а не обсуждать мой внешний вид, так что тема почти сразу заглохла. А маленькая заноза осталась, через несколько дней, при встрече, я вернулся к этому разговору. "Что было экстравагантным, - пристал я, - ведь и покрой вполне классический, и цвета неяркие, и сочетание их – игра на оттенках – неброское, и мне вроде идет?" "Очень подчеркивает фигуру". "Так там все линии мягкие!" "Все равно подчеркивает. Ты выглядел излишне сексуально". Ничего себе! Вот уж подобной задачи я точно тогда перед собой не ставил. Я был ошарашен. Я что, даже в таком строгом наряде выгляжу сексуальным, и поэтому мою одежду считают экстравагантной? Или так я выгляжу только для тебя, и твое заявление – отголосок старого детского уговора? Некоторые мои шутливые замечания тебя тоже дергают, я это вижу, вот только никак не могу вычислить, какие именно, что тебя напрягает. Не могу определить паттерн. Хотя общее впечатление есть, но очень общее: я иногда бываю бестактен.
    Да, мы хорошо знаем друг друга. Настолько, чтобы понимать насколько мы разные. Во всем. Во вкусах, привычках, пристрастиях. Ты любишь тепло, я – прохладу. Ты - конечно же! - яркий свет, а я предпочитаю полумрак. Так что солнечные очки ты надеваешь в основном "для понта", а я зачастую работаю в нашей ярко освещенной лаборатории в дымчатых очках и всегда умеряю стандартную яркость монитора. Ты любишь холодное нежное белое вино, а я – терпкое красное, чуть подогретое. Из крепких напитков ты предпочитаешь светлый виски, в который вбухиваешь немеряно льда, а я – коньяк. Ликеры ты вообще не любишь, но если приходится, выбираешь легкие и малосладкие, а я люблю крепкие, сладкие и терпкие. А вот коктейли тебе нравятся сладкие и крепкие, а мне – легкие и кислые, и обязательно со льдом. Тебе нравится еда, в которой максимально сохранен натуральный вкус, любишь рыбу, можно нежное, хорошо термически обработанное мясо и овощи, а я – сочное "тяжелое" мясо, крайне желательно – с кровью, "сложнотехнические", как ты их называешь, блюда с множеством специй. Ты любишь сочные фрукты, я – сласти. Нет, некоторые деликатесные сорта сыров мы любим оба. В одежде ты предпочитаешь чистые светлые тона, весьма экстравагантную (с моей, но не только с моей точки зрения) стильную одежду, где главной "фишкой" являются линии, четкие и острые, которые скрывают твое тело, как бы рисуя силуэт заново, все очень структурировано и жестко. А я предпочитаю полутона, мягкие линии, драпировки, подчеркивающие линии тела, разве что "играю" с длиной. Излишняя жесткость линий одежды у тебя умеряется очень вычурной прической с выстриженной "перьями" челкой, отдельные прядки которой достигают до середины носа, и длинной прядью у виска. А я с волосами вообще ничего не делаю, как лежат, естественно распадаясь косо на лбу, так и лежат. Правда, мне больше повезло: они у меня вьются, что всегда оживляет. Твои украшения строгой геометрической формы, пусть и асимметричны, чаще – из странных новомодных запредельно дорогих сплавов; а мои – из традиционных металлов, старинные или стилизованные под старину, округлых замысловатых форм с мелкими деталями.
    Выглядишь ты всегда великолепно. Твоя мощная фигура в светлой одежде с прямыми линиями выглядит легкой и одновременно величественной; а тяжелая масса очень светлых волос, полностью открывающая слева белую шею во всегда жестком воротнике, и легкомысленная челка, небрежные прядки которой подчеркивают изысканно изломанные, точно нарисованные тонкой кистью светлые брови над длинными синими глазами, меняющими цвет от серо-голубого до темно-лилового, и словно проявляют безупречно прорисованную линию носа, создают впечатление сияния, ты словно всегда находишься в пучке света. Какое же впечатление ты производишь на остальных? Только сияющего великолепия. Даже я, рассматривающий тебя постоянно и видящий все эти ухищрения, не могу устоять перед твоим властным обаянием. Или не могу только я?
    Да, мы разные, абсолютно разные, ты - со своим честолюбием, и я - со своей "задвинутостью" на исследованиях ради чистого знания; ты - экстравертированный дальше некуда, и я - почти аутист; выглядящие эксцентричными (да, по сути, наверное, таковыми и являющиеся); одинаково красивые, умные и эффектные, мы странно и классно смотримся вместе, подчеркивая своеобычность друг друга. Или это – только моя фантазия? А на самом деле ты просто эффектен, а я просто красив и соблазнителен, и смотримся мы смешно, как породистый конь и трепетная лань в одной деревенской телеге? Почему такая ассоциация? Да, конечно, цитата типа, но откуда взялась деревенская телега, и кто из нас кто? Если ты – породистый конь, то я на трепетную лань уж никак не тяну. Все о том же: такие разные, практически ни в чем не совпадающие - о, я мог бы перечислить еще сотню различий, начиная от твоей, вызывающей у меня снисходительную усмешку, любви к бильярду, и моей (подозреваю, вызывающей у тебя то же самое) – к шахматам, до обустройства наших апартаментов: твой, скрашенный нервными абстрактными картинами хай-тек - и мой компромисс между рококо и арт-нуво с игрой фактур, множеством подлинных старинных безделушек и парой старых картин (стоящих, между прочим, больше, чем вся твоя обстановка, вместе взятая) - мы, тем не менее, продолжаем искать общества друг друга. Да, это общее место, дружба часто зиждется на разности, но…
    Я все время ищу "но". Мы так хорошо изучили вкусы и привычки друг друга, мы так внимательны, даже заботливы… Ты всегда приглушаешь при мне свет в своих сияющих покоях, а я всегда при твоем посещении включаю на полную мощность люстру и еще все бра; у тебя в баре всегда есть подогретое красное вино моих любимых марок (правда, признаться, ты его слишком подогреваешь, вино не должно быть теплым) и выдержанный коньяк, а у меня всегда есть твой любимый виски и чуть охлажденное (я надеюсь, что все-таки чуть) белое. Ты перестал иронизировать по поводу моих интрижек (не может быть, что тебя они задевают, просто ведь из деликатности, верно?), а я перестал отпускать полупохабные шуточки. Ты не звереешь уже от моего занудства и почти смиренно переносишь, когда меня начинает "нести", а я научился почти всегда понимать твои рассказы с перескоками с пятого на десятое и согласно киваю, когда ты абсолютно серьезно, почти с пафосом произносишь вдруг какую-нибудь вопиющую банальность
    Но… "Но, но". Или, если угодно, "и, и…". Я по-прежнему без ума от тебя, от всего в тебе: от линии шеи, от волос, от завораживающих движений рук, от губ, сложенных в дежурную улыбку, от парадоксального ума, от азартности, от привычки чуть подергивать средний палец перчатки на правой руке, от победного блеска глаз при удачном шаре. Твой направленный на меня взгляд, прикосновение руки даже в перчатке, твой фантастический голос, самое твое присутствие рядом вызывают непередаваемо сладостные и столь же мучительные ощущения. Хотя, о чем я! Какие такие "непередаваемые"! Просто желание. Острое до непереносимости. Прикоснуться к твоей узкой кисти, когда мы сидим вдвоем запросто, без перчаток. Зарыться лицом в твои волосы. Провести рукой по длинному стройному бедру. Я мечтаю об этом, когда ты рядом, и сейчас, когда тебя нет. Я даже не представляю, как это, знаю лишь, что это запредельное наслаждение. Мне не ведомо, какая у тебя кожа на ощупь, какие волосы. Даже, как ни странно, не фантазирую об этом. Я, с моей весьма игривой и развращенной фантазией, никогда не представляю тебя в постели. Только сейчас это сообразил и даже слегка удивился. Мне это просто в голову не приходило. Боюсь, ибо запретно? Или дабы не осквернять? Или еще почему-то? Не знаю, просто по факту. И ведь ты же испытываешь то же самое! Я иногда ловлю твой взгляд, направленный на меня, когда ты думаешь, что я на тебя не смотрю – задумчивый и страстный. Твое внезапное смущение, твои оговорки, над которыми ты не готов шутить. Вся твоя манера себя вести со мной, вроде бы естественная, но с оттенком внутреннего сдерживания. Вообще ты, привычный ты со мной. Я иногда задумываюсь: может, мое студенческое распутство, равно как и твое целомудрие того времени были нашими подсознательными знаками друг другу? Я говорил: "Я готов", а ты говорил: "Я жду только тебя"? Если это так, то мы оказались слишком непонятливы. Наши подсознания нас переоценили.

    Так почему мы продолжаем эту нелепую, утомившую нас игру? Продолжаем склоняться друг перед другом в идиотских вежливых реверансах? Ведь нам нечего бояться? Даже девственность не потеряем. А, может, страшимся разочарования? Вдруг мы неподходящие партнеры друга для друга? Или того, что быстро созревший, соблазнительный (отчасти из-за своей запретности) плод страсти, сочный в то время, когда мы были еще почти детьми, и только что появившаяся и еще по определению недифференцированная сексуальность обратилась на самый близкий и доступный объект, теперь, по прошествии времени, полон сока только в нашем воображении, а на самом деле давно высох и съежился, и при попытке его надкусить мы рискуем обнаружить только безвкусную, сухую, как бумага, кожицу да жесткие зернышки?
    А с какого, вообще говоря, перепоя, я решил, что желанен тебе? Разве хоть раз с того школьного разговора ты говорил об этом, или давал понять? Может, все, что я о тебе напридумывал – просто игра моего воображения? И твои неожиданные запинки при разговоре со мной, внезапно возникающий румянец, дрожь ресниц, резкое отшатывание при случайном столкновении имеют совсем иную причину? А мои выводы – неправильная интерпретация, просто "проекция", как говаривал один старинный ученый? И твоя излишняя, как мне иногда кажется, сдержанность связана именно с тем, что ты мое отношение к себе замечаешь, но оно тебе… не нужно? Ни с какого бока? И я для тебя тот, кем кажусь: старый школьный друг, с которым тебе хорошо и с которым ты можешь быть самим собой. И никакой "нашей общей проблемы" нет, а есть только мое, случайно сохранившееся с подростковых времен переживание, давно уже превратившееся из реального, наполненного жизнью чувства в банальную навязчивость? Вообще-то, я по складу характера склонен к "зависанию" и образованию навязчивых феноменов. Ригидные у меня процессы.
    Нет! Вот по поводу последнего предположения готов спорить. То есть, не по поводу ригидности (мои рассуждения есть ей подтверждение), а о том, что мои чувства – навязчивость. Не могу сейчас доказать, плохо соображаю, но точно знаю: нет. Они – реальны. И моя любовь (да, надо ведь, в конце концов, признаться, что это именно так называется) реальна. А вот взаимна ли – это вопрос. На который можно ответить только одним способом. Надо, наконец, решиться (только за себя, или за обоих – не суть). Да, есть риск. Ты можешь не принять моего признания. И тогда я могу потерять не только надежду на близость, но и вообще тебя. Потому что я могу оказаться тебе нужен и ценен как друг, а не как опасный маньяк с нездоровыми фантазиями и дикими претензиями.
    Я сижу и думаю о тебе. На то, чтобы родить эти мысли, ушли три часа и бутылка вина. Уже ночь. А мне рано вставать, чтобы придти в лабораторию до начала рабочего дня и закончить брошенный на полуслове отчет о последнем эксперименте. Любопытном, кстати. Судя по всему, результат будет – ну, не прорывом, не новым словом в науке, но – очень и очень свежим. Молодцы мы, все-таки! До такого взгляда на проблему, насколько мне известно, еще никто в мире не додумался.
    Все. Пора баиньки. Но чем бы мне это ни грозило, я должен расставить точки. Над латинскими буквами. При первой же встрече с глазу на глаз. Любой результат лучше изматывающей, бессмысленной неопределенности. В конце концов, я ученый. Ну, эксперимент окажется неудачным, выявит, что гипотеза была неверной. Очень бы этого не хотелось…
    Последний раз редактировалось admin; 20.03.2013 в 02:11.

  5. #5
    Будь на одних крылах в небесный круг
    Восхищена душа двух тел плененных

    Я и впрямь был твердо намерен "объясниться" - кажется, так это называют в старинных романах. Я долго продумывал и придумывал, что и как скажу, и что сделаю, и как себя поведу в зависимости от возможной реакции Оду: как обратить в шутку, как извиниться, как обнять. И, наконец, решился. Нет, конечно, не при первой же встрече, как обещал себе. И не при второй. Еще пару месяцев я тянул, говорил мысленно: "Сегодня", - и… То Оду казался мне слишком озабоченным, то слишком веселым, то у меня были на работе неприятности, то я плохо выглядел, то мы слишком много выпили, то слишком мало. Всегда была причина, извиняющая мою трусость.
    Оду заглянул ко мне вечерком, мы немного поболтали, он собирался уходить, но, уже стоя у дверей гостиной, продолжал рассказывать только что вспомнившуюся историю про одного своего коллегу (ну да, сплетни – любимое развлечение). Я стоял напротив и думал, что вот сейчас он опять уйдет, и я не собираюсь его удерживать, и, значит, опять у меня ничего не вышло… Я смотрел на его шею и изящно вылепленное ухо с маленькой пуссеткой, соблазнительно открытые зачесанными набок волосами. Рука у меня сама потянулась, и я провел пальцами по его лбу, по щеке, задевая козелок, по подбородку. Глаза Оду распахнулись, он чуть повернул голову, прижимаясь щекой к моей ладони и следуя за движением моей руки. Это длилось секунды, а потом Оду легко отстранился и, опустив веки, тихо произнес с мягкой улыбкой:
    - Не надо.
    Я не нашелся, что ответить. Просто отошел и сел в кресло, опустив голову так, что волосы почти полностью закрыли лицо. "Вот и все. Так просто и так быстро". Мне была совсем не важна причина такого поведения Оду. Ему ведь было желанно мое прикосновение, я это чувствовал, такие вещи невозможно перепутать! Но Оду – не хотел. Не был согласен со своим телом, или еще почему-то… Я не намеревался настаивать, даже если он просто так кокетничал, готовый, после уговоров, согласиться. Чтобы никогда, как бы все в дальнейшем не повернулось, нельзя было бы сказать, что я принудил его. В любых отношениях, если они не были иерархически заданы, меня устраивал только паритет. Я чувствовал, как пульсирует кровь в голове, а лицо точно стянуло маской. "Сейчас он уйдет. Может быть, навсегда".
    Что-то почти незаметно коснулось моей ноги. Я поднял глаза. Оду стоял на коленях перед креслом.
    - Прости, - его ладонь легла на мое колено. – Поцелуй меня, пожалуйста.
    И не успел я осознать его слова, как руки Оду нырнули под мои волосы. Он обнял меня за шею и притянул к своему подавшемуся навстречу лицу. Это происходило медленно, словно в полусне или в замедленной съемке, пока наши губы не соприкоснулись. На какое-то мгновение мы оба замерли, затем я прижался к его губам, раскрывая их своими, Оду с готовностью впустил мой язык – и сохранявшийся до этого момента контроль исчез. Наши языки торопливо метались в тесной, сейчас одной на двоих, пещере; руки бессистемно перебегали с плеч на спину, на руки, в волосы, опять на шею – все сразу. Я сполз с кресла, и мы продолжали целоваться, стоя на коленях и обнимаясь, а затем упали и катались по ковру (забавное, наверное, было зрелище), не прекращая лихорадочного движения рук. В конце концов у нас все-таки перехватило дыхание, мы расцепились и некоторое время сидели на полу, приходя в себя. Глаза Оду сияли, лицо разрумянилось.
    - Дурики, - сказал он улыбаясь. – Два дурика.
    Мы поднялись с пола, растрепанные и, может, чуть-чуть смущенные. Я открыл дверь на балкон – мне было жарко.
    - По-моему, нам надо выпить, - заявил Оду.
    - Разумеется. Что?
    - Вина! Конечно же, вина. И сегодня я хочу красного, - он чуть лукаво посмотрел на меня. – Терпкого и пьянящего, как ты.
    Я даже не обратил внимания, что он сказал очередную банальность. Достал вино и бокалы, отнес на балкон, поставил на столик. Оду стоял, прислонясь спиной к перилам, чуть запрокинув назад голову, и смотрел, как я разливаю густое, темное вино. Потом оторвался от перил, подошел к столику, взял бокал.
    - Спасибо тебе, Хеме, - сказал он очень серьезно. И тут же пояснил: - За то, что решился сделать то, на что у меня никогда не хватало духу. Я хочу выпить за тебя, за твою смелость.
    - За нас.
    Оду решительно замотал головой:
    - Это – следующий тост. Этот – за тебя.
    Мы выпили, глядя друг другу в глаза. А затем Оду с размаху ударил бокал о столик, засучил рукав и с силой полоснул осколком по ладони и предплечью. Все произошло так быстро и неожиданно, что мой вопль: "Что ты делаешь?!" раздался, когда окровавленный осколок уже был отброшен. Рана мгновенно начала сильно кровоточить, а Оду смеялся. Я смотрел на поднятую вверх ладонь с чуть согнутыми пальцами, и она напоминала мне алебастровую чашу, наполняющуюся изнутри вином, таким же темным и густым, как и то, что мы сейчас пили.
    - Зачем?
    Оду стряхнул кровь за перила.
    - Наказание за нарушение клятвы. И освобождение от нее. Я не знаю, как это делается по правилам, а ничего другого в голову не пришло.
    - Какую клятву?
    - Не остановил тебя, - он провел губами по моей щеке. – Мы были идиотами.
    - Мы были маленькими.
    - Маленькими идиотами.
    - Но у тебя же кровь течет!
    - Ай, - отмахнулся он.
    Я все-таки решительно взял раненую руку. Кровь крупными каплями падала на пол. Погладил по нужным точкам – и на руке, и на ухе. Кровь остановилась. По всем правилам любовного романа мне следовало бы с нежностью и страстью слизать кровь, но мы обошлись салфетками.
    - А не выпить ли нам на брудершафт? – спросил я.
    - А причем тут братство?
    Я рассмеялся:
    - Ни при чем. Был такой старинный полушутливый обычай: переплетя руки, одновременно выпить вино (ну, или какой-нибудь другой алкоголь) и поцеловаться. После этого участники ритуала считались близкими друзьями и обращались друг к другу на "ты".
    - Мы всегда были на "ты", но идея поцелуя вдохновляет.
    Я сходил за бокалом для Оду, мы разлили вино, я объяснил, что надо делать с руками, и мы медленно выпили. И поцеловались. Наш первый, по сути, поцелуй, потому что до этого было лишь жадное страстное безобразие. Сейчас, благодаря неудобной позе и необходимости держать пусть и пустые бокалы, мы сохраняли контроль и могли насладиться поцелуем. Целоваться Оду, похоже, вообще не умел (куда же его мальчики смотрели?), но страстности ему было не занимать. Нас и до этого спокойными назвать было никак нельзя, но после поцелуя я завелся уже окончательно.
    - Ты сводишь меня с ума, - я провел рукой по волосам Оду (они оказались, к моему удивлению, довольно жесткими), сжал плечо.
    - Ты меня тоже. Мы оба сводим друг друга с ума. Мне это нравится. Я хочу сойти с ума окончательно. Давай еще выпьем! Хочу быть пьяным и сумасшедшим!
    Мы допили вино, после чего я обнял Оду и поцеловал. Поцелуй, от которого Оду застонал, выгнувшись в моих руках, а у меня перед глазами забегали искорки.
    - Пойдем.
    Мы быстро, можно сказать: деловито, прошли в спальню. Я включил люстру:
    - Так?
    - Больше, если можно, еще светлее, - я включил еще и лампы. - Да! Я хочу видеть все! – Оду подпрыгнул, и, хохоча, повис у меня на шее, что, вообще говоря, сделать было не так просто: он выше меня.
    Мы вновь целовались, пьянея все сильнее, наши руки стали нащупывать застежки на одежде… И когда мои пальцы скользнули в открытый ворот Оду и я почувствовал биение пульса под атласной кожей, у меня окончательно сорвало крышу. Так что дальнейшие события я помню фрагментарно.
    Нет, раздеться мы все-таки успели. И даже добрались до кровати, хотя снять покрывало уже не смогли. Желание близости заставляло нас прижиматься все теснее, мы вжимались друг в друга всем телом: губами, ногами, коленями, членами, пальцами, грудью. Из страха потерять ощущение даже крохотной части чужого тела, мы сковали себя объятиями, лишившись даже малой возможности движений. Любых, кроме как навстречу. Мы, наверное, и впрямь стали в какой-то момент одним телом, потому что различить, да и ощутить свои тела было невозможно. Утоление жажды, такой сильной, что вкус напитка уже и не чувствуется. Кажется, мы кричали. Кажется, существо, в которое мы превратились, пыталось кататься по кровати… И в какой-то момент мы стали все-таки двигаться, во все ускоряющемся ритме, почти невозможном. Самого оргазма я не помню. Похоже, я просто потерял сознание.
    Когда я очнулся, мы лежали на боку, лицом друг к другу; и прижатые бедра, и переплетенные пальцы ног точно застыли в судороге. Мой подбородок упирался в спину Оду, а мое ухо прижималось к его – мы умудрились переплестись даже шеями, как жирафы! Я, исследовав взаиморасположение, так сказать, частей себя, стал осторожно распутываться, одновременно выпутываясь из наших волос. Оду был неподвижен и, кажется, тоже в обмороке. Его рана открылась (еще бы!), и мы оказались перемазаны не только спермой, но и кровью. Я осторожно поцеловал его губы. Он вздрогнул, медленно открыл глаза – взгляд был совершенно расфокусированный. Но не успел я испугаться, что же мы такое натворили, как Оду пришел в себя, помотал головой, осмотрелся.
    - Сильно, - констатировал он, глядя на окровавленное покрывало. Потом легко соскользнул с кровати, подошел к столику и взял лежащий там карандаш. – Надо принять душ.
    Это он сказал уже по дороге в ванную, на ходу убирая волосы и закалывая их карандашом. А я не мог оторвать от Оду глаз. Я впервые видел его обнаженным. И он был прекрасен. Та абсолютная, совершенная красота, которую практически невозможно описать. Широкие плечи, гибкая сильная спина, узкие бедра. Белая, сияющая, атласная не только на ощупь кожа. Стройная изящная шея. Изысканно-небрежные движения кошки. На меня вновь накатило возбуждение. Скорее почувствовав (он находился ко мне спиной), чем увидев мое движение в свою сторону, Оду продолжил:
    - Но по одному.
    Вот так, значит. Ну, в общем, понятно. Он разочарован. Лихорадочные, судорожные движения, головокружение – и никакого удовольствия. Я промахнулся. Оказался слишком самонадеян. Был уверен, что уж показать-то себя в постели во всей красе я смогу. Не сообразил, что вожделение, накапливаемое годами, при малейшей искре взорвется и отбросит нас назад, в детство с его отсутствием опыта или хотя бы знания о наслаждении.
    Уже стоя на пороге, Оду, полуобернувшись, пояснил:
    - Водные процедуры могут быть очень эротичны, но сегодня я, пожалуй, предпочту классику.
    Улыбку, с которой он произнес эти слова, даже нельзя было назвать соблазнительной. Она просто была невероятно кокетливой.
    Пока Оду приводил себя в порядок, я прибрал в комнате. Собрал разбросанную одежду и убрал в шкаф, туда же – перепачканное в крови покрывало. Пригладил и раскрыл постель. Задернул шторы – исключительно для создания уюта: кто ж нас может увидеть!
    Дверь ванной открылась, и на пороге появился Оду. Он явно хотел произвести эффект. И ему это удалось. Челку он откинул наверх, волосы расчесал от висков вниз. Так что они падали, закрывая щеки, плечи, грудь. Суть колеблющийся плащ, оставляющий открытой только неширокую полоску спереди: гладкий лоб, разлет бровей, искрящиеся глаза, тонкий прямой нос, улыбающиеся губы, стройная шея и, дальше, взгляд продолжает свое движение по чуть сужающейся полоске сияющей кожи до… Правильно, именно туда. К серебристому вытянутому вверх треугольнику, в основании которого расположился уже довольно тяжелый член. Который явственно дернулся под моим взглядом. Мой собственный отреагировал на предлагаемое зрелище тоже соответственно. Я поднял глаза: взгляд Оду был прикован к моему паху, ноздри нервно вздрагивали. Потрясающая симметрия.
    - Хеме, прекрати издеваться, быстро в ванную.
    Я, естественно, последовал его рекомендации, но, проходя мимо Оду, не стал себя удерживать и провел рукой по его длинному соблазнительному бедру. И закрыл дверь под притворно возмущенный вопль. На самом деле, почти убежал, ибо был уже очень возбужден и торопился как можно скорее вернуться в спальню, к Оду. Довольно быстро ополоснувшись под душем, который я сделал максимально прохладным, чтобы мы – я и мой восприимчивый орган – немного пришли в себя (увы, сколько-нибудь заметного результата не последовало), я торопливо вытерся и бросился обратно.
    Оду лежал на кровати, высоко на подушках, закинув ногу на ногу. Такая поза, особенно с того ракурса, который открывался от ванной, должна была бы быть непристойной, если не сказать: похабной. Но он умудрился устроиться так, что выглядел только немного пикантно. Якобы небрежная (ведь наверняка старательно ее рассчитал!) поза отдыхающего. Для пущего эффекта он слегка покачивал свободной ступней – узкой, белой, с длинными пальцами – а в руках крутил, рассматривая, взятую с полочки нэцкэ. На звук открывающейся двери он медленно, как бы нехотя, оторвался от своего занятия и повернул голову. Актер, всегда и во всем! Его словно рассеянный взгляд остановился на мне – и холодное бесстрастное лицо мгновенно переменилось: рот чуть приоткрылся, глаза округлились от удивления и восхищения. Да, в них было именно это выражение – потрясенного восхищения. Я замер, а Оду, медленно положив нэцкэ, и сел на подушках, опустив ногу.
    - Как ты прекрасен! – воскликнул он. – Я и не подозревал, что ты так прекрасен. Ты похож на божество в золотой короне. – "Короне?" Я сообразил, что впопыхах забыл распустить волосы. – На сияющего бога. На Феба с какой-нибудь старинной картины.
    Вкусы Оду в живописи были весьма стандартными и если не примитивными, то несколько детскими. Ему нравилось, когда много, ярко и откровенно красиво. Так что я легко представил себе какое-нибудь барочное полотно, предназначенное украшать стену или потолок пышного дворцового зала: Аполлон на колеснице в окружении обнаженных нимф и крылатых гениев. Но, несмотря на собственную иронию, я был польщен, что скрывать.
    - Конечно, ему ведь тоже нравились мальчики, - рассмеялся я.
    - Нет, - Оду вскочил с кровати и подошел ко мне с все тем же выражением восторга, абсолютно чистого, без грана вожделения, - ты сам посмотри.
    Он взял меня за руку и подвел к зеркалу. Это действительно было очень красиво. Я сам слегка обалдел. Высоко поднятые золотые локоны, сколотые на темени позолоченным гребнем, и впрямь подобные короне, обрамляли потрясающе красивое (хотя знакомое, мое) лицо, точно выточенное из слоновой кости. С четкой линией бровей, изумрудами вместо глаз, яркими губами. Странно. Нет, что я красив, и весьма, мне было известно. Но что настолько... Убирая волосы и распуская их, я никогда не смотрел в зеркало. И не подозревал, что с пышно поднятыми волосами я произвожу столь потрясающий эффект. Я некоторое время любовался на свое отражение.
    - Теперь видишь, насколько ты красив. – Оду смотрел в мои глаза в зеркале. - Как ты великолепен, Хеме! – Его пальцы ласково и бережно прошлись по моей руке, от плеча вниз, и нежно сжали кисть.
    Все еще глядя в зеркало, я перевел взгляд на Оду, отражавшегося за моей спиной. Прекрасного, как античная статуя. Благородная красота, строгость которой подчеркивалась моей – излишне яркой и прихотливой. Скульптура из белого мрамора, только синие глаза и розовые губы – греки ведь раскрашивали свои статуи.
    - А ты похож на статую божества, - я чуть обернулся к нему, прижимаясь спиной к его груди и продолжая удерживать отражение его взгляда своим. Думаю, в моих глазах читался не меньший восторг, чем в его.
    Он улыбнулся, его взгляд спустился с моих глаз на губы, затем еще ниже… И вдруг выражение его лица изменилось, стало каким-то растерянным, он чуть подался назад.
    - Мы сошли с ума, - медленно и тихо произнес Оду.
    "Так ты же этого хотел", - собрался было шутливо сказать я, и тут сообразил, что произошло. Мы уже достаточно протрезвели, и вино, и острое желание несколько выветрились, и мозг включился на полную мощность. Мы с Оду вместе любовались чудесной картиной, достойной кисти художника, но когда Оду рассмотрел отражения полностью, то увидел не барочное полотно и греческую статую, а то, что было на самом деле: двух голых возбужденных мужчин, ласкающих друг друга. И протрезвел окончательно. Думаю, что в какой-то момент ему стало страшно. Он все еще держал мою руку.
    - И давно, - прошептал я как мог соблазнительно. Искушающе.
    Потом осторожно освободил руку, и, легко пройдясь ею по его бедру, нежно охватил ладонью его весьма все-таки напряженный член, который с готовностью отреагировал на мое прикосновение. Оду издал какой-то тихий звук, словно пытался запротестовать, но я повернулся и ласково, но настойчиво потянул его за собой, к кровати. Зрелище было, наверное, символическое: Оду шел к кровати за мной и за своим членом в моей руке. Я сел, посадил Оду рядом с собой. Совершенно расслабил руку, теперь она просто лежала, прикрывая его чресла.
    - Оду, какой ты милый! – я погладил его по голове. – Очень милый, – сейчас надо было говорить нежные глупости.
    Оду уже успокоился. Он протянул руку, тоже погладил меня по голове, затем вынул гребень и стал внимательно его рассматривать. Я люблю красивые вещи. И стремлюсь их иметь. Но не для того, чтобы любоваться ими, лежащими под витриной в некоем подобии музея, а чтобы пользоваться, держать в руках. И этот старинный гребень у меня жил в ванной, я его использовал по прямому назначению – закалывал волосы, когда принимал ванну или душ.
    - Это восемнадцатый век. Панцирь черепахи в оправе из золота.
    - Красивый. Его использовали в прическе?
    - Не совсем. Такими гребнями прикрепляли к прическе легкие накидки, обычно полупрозрачные, чаще из кружев. Они назывались мантильями. Их накидывали на голову, закрывая лицо, и закрепляли сверху таким вот гребнем. Если дама хотела быть неузнанной, она так и шла по улице. А когда скрываться было незачем, откидывала мантилью вверх, на гребень.
    - А тебе, чтобы скрывать лицо, не нужна… мантилья, да? И гребнем ты его открываешь. – Оду обеими руками взял мои упавшие на лицо волосы и отвел их за спину. – Я никогда на видел твое лицо открытым. Почему ты его всегда прячешь? – "Потому что ты никогда не заглядывал ко мне на работу, - подумалось мне, - иначе бы знал, что там у меня волосы почти всегда забраны хотя бы в хвост, чтобы не мешали. А иногда вообще убраны под сетку или шапочку, чтобы ни один не выбился". – Зачем ты себя прячешь? Мне нравятся твои волосы, они такие красивые и мягкие, мне хочется их поцеловать, - он придвинулся ближе, так что наши бедра соприкоснулись, притянул мою голову и прижался губами к моей макушке. – Шелковые, - вынес он заключение, отстраняясь. - И мне нравится твое лицо, его я тоже хочу поцеловать, - он прикоснулся губами к щеке, затем еще, поцеловал краешек рта, затем переместился, и мы вновь стали целоваться, уже серьезно, обнимаясь, переплетаясь ногами.
    Когда мы остановились, чтобы отдышаться, Оду чуть отстранился, задорно посмотрел на меня и спросил:
    - Ну, и каков сценарий? - Я удивленно посмотрел на него, не понимая, о чем он говорит. – Что мы собираемся делать дальше?
    Было когда-то такое выражение, очень точное: "чертенята в глазах". Во всяком случае, временами я видел их, глядя на Оду. Но сейчас их было так много, что, не помещаясь в глазах, они выскочили наружу. И теперь эти чертенята отплясывали свои замысловатые па на кончиках острых блестящих ресниц.
    - Тогда… - улыбнулся Оду, - давай! На раз, два, три! – с последним словом он выбросил пальцы из сжатых кулаков. Я автоматически сделал то же самое. Оду рассмеялся. – Ты выиграл, значит, ты сверху, - Оду лег на постель, раскинув руки. – Ну, - сказал он нарочито капризным тоном, надув губки, - я жду!
    Его поза выглядела свободной, но я видел, что, на самом деле, он очень напряжен. И даже, пожалуй, немного побаивается. В общем, мне было понятно его состояние: у него наверняка не было подобного опыта. Оду, с его-то имиджем, спокойного и холодного, относящегося к сексу скорее как к эксперименту и дани правилам, трудно было представить снизу – в тех отношениях, которые у него были прежде. И сейчас он сознательно бросался с размаху в неизвестное как в ледяную воду. Не исключено, что и "проиграл" он специально. Чертенята продолжали танцевать на ресницах, отбрасывая сумасшедшие тени. Губы улыбались. А у меня голова шла кругом от сознания открывшихся передо мной потрясающих возможностей: я мог теперь спокойно, вдумчиво наслаждаться зрелищем его красоты, мог рассматривать, трогать, ласкать, изучать это потрясающее и желанное тело. Главное – не торопиться.
    Я тоже забрался на кровать, с другой стороны, устроился на коленях рядом с Оду. Провел рукой по его волосам, перебирая их пальцами. Тяжелые, упругие, приятно жестковатые.
    - Твои волосы подобны льну, - прошептал я, поднося прядь к лицу и гладя ею свою щеку. Аромат чуть резковатых духов Оду, знакомый из той, прежней жизни. И это сочетание – знакомого прежде запаха и нового ощущения – привело меня в восторг.
    Оду улыбнулся, хотя вряд ли понял сравнение, разве что по цвету. Он никогда не видел сухих стеблей льна, и, тем более, не прикасался к ним. Я поцеловал его лоб, медленно провел губами по его бровям.
    - Твои брови – как листок серебристой ивы.
    Все также медленно, осторожно касаясь, мои губы скользнули по его носу, по рту. Губы его и впрямь можно было сравнить с бутоном розы – именно такое ощущение, когда прикасаешься губами к верхнему лепестку бутона: гладко-упруго, очень нежно и чуть холодит. Но подобная метафора была бы перебором даже для Оду, так что я промолчал и, насладившись его губами, продолжил свое путешествие по подбородку и шее. Затем откинул голову, давая насладиться теперь и глазу. Чуть запрокинутая назад, сияюще-белая шея Оду с неровной треугольной границей внизу; с рельефом мышц, напоминавшем мягкие, сглаженные (временем?) каннелюры; четкий подбородок и чуть широковатая (признаться, да, но все равно убийственно красивая) линия нижней челюсти; упавшие волосы – представшее моему взору зрелище напоминало обломок античной колонны, увенчанной капителью.
    - Твоя шея, - начал я, но вовремя сообразил, что моя ассоциация выглядела бы как бессовестный плагиат, так что закончил (тоже правильно!), - достойна резца Микеланджело. - Хотя, какая разница! Как ни крути, суть остается одна: "прекрасен возлюбленный мой!"
    Мои мысли мутились – во всяком случае, в момент их преобразования в приличествующие фразы – и я прекратил восторженные излияния, полностью сосредоточившись на восприятии: ощущений, линий, звуков, запахов. Почти сходя с ума от их обилия и притягательного совершенства каждого из них в отдельности. Я целовал, гладил губами, пальцами и щеками плечи, руки, грудь Оду, временами щекоча и дразня их своими волосами. Он окончательно расслабился, его тело стало податливым – но не пассивно-покорным, а открытым для ощущений и отвечающим на них. Оду стал чуть изгибаться навстречу моим прикосновениям, дыхание начало прерываться глубокими вздохами. Мои руки обводили контур его тела – грудь, талия, бедра. Теперь гладкие колени, длинные шелковые голени… Теперь опять вверх, поцелуй – спокойный, неторопливый, вдумчивый несмотря на все попытки Оду форсировать события. Дальше ухо – губами, языком каждый изгиб, каждую выпуклость, я мечтал об этом столько лет, с тех пор, как ты придумал эту прическу. Мочка, такая маленькая, упругая, с нежнейшими ворсинками: облизать, пососать – как сладко, с ума сойти! - чуть подергать зубами пуссетку. Это уже из чистого озорства. И маленький урок: в постели на тебе ничего не должно быть, кроме тебя. Да, ласкай меня, обнимай, гладь уже совсем теплыми пальцами, от этих прикосновений все внутри меня сладко вибрирует, прижимайся ко мне. Но не торопись, я знаю, что ты азартен и нетерпелив, но не торопись, дай возможность нашим телам насладиться друг другом.
    Я целую твою шею, провожу языком по ключицам, поглаживаю грудь, слегка задевая соски – маленькие, нежно-розовые, какие-то очень беззащитные. Слегка – но ты вздрагиваешь, выгибаешься и твой вздох уже больше похож на тихий стон. Ты смотришь на меня с удивлением. Неужели для тебя это впервые? Теперь я целую грудь, всю, потом начинаю целовать руки, от плеч к кистям, перескакивая с одной на другую, потом сосредотачиваюсь на пальцах. Целую, посасываю каждый палец, при этом поглаживая и слегка потирая соски – и ты опять стонешь. Я выцеловываю тебя всего, не трогая только соски и низ живота, мои губы и язык исследуют каждый доступный сейчас миллиметр тебя. Я умираю от восторга, от своих ощущений и ответов твоего тела, такого чувствительного, такого отзывчивого… Теперь я вновь глажу, чуть сжимая, твои бока и бедра – а губами касаюсь соска. Когда я начинаю поглаживать его языком (только поглаживать, это еще даже не поцелуй), ты громко стонешь, приподнимаешь бедра и с силой сжимаешь мои ягодицы. На каждое движение моего языка ты отвечаешь стоном, твои руки быстро скользят по моим бедрам, ягодицам, спине и ты все сильнее прижимаешь меня к себе, так что мой член начинает скользить по твоему бедру. Блаженство… Но ты опять слишком торопишься. Я чуть отстраняюсь, одна рука поглаживает тебе живот, который начинает подрагивать, а другая осторожно продвигается по бедру на внутреннюю сторону. Ты чуть сильнее сводишь бедра, зажимая мою руку между ними, а затем легко их раскрываешь. Под моими пальцами шелк, более нежный, чем атлас, ты позволяешь мне гладить его, а затем вновь сжимаешь бедра и начинаешь чуть-чуть шевелить ими, а я в ответ начинаю тебя щекотать. Мои губы спускаются ниже по груди, по животу и достигают наконец серебряной поросли. Это потрясение. Одно из самых сильных и необычных ощущений в жизни. Легкие, нежнейшие теплые шелковые нити, чуть пружинящие. В голове возникает почему-то старинное слово "руно". Невозможно приятно. И тонкий, едва заметный аромат, свежий и горьковатый. Это не запах парфюма, это твой собственный. На какое-то время мир перестает для меня существовать. Все перестает существовать, даже ты. Только это невероятное, ни с чем, на самом деле, не сравнимое ощущение на губах и щеках. Оно даже не эротично. Кажется, я готов всю жизнь так простоять, водя лицом по этому серебряному руну. Впервые я понимаю, какими могут быть переживания, за которые в древние времена люди были готовы продать душу дьяволу. За такие вот. Я с трудом возвращаюсь в реальный мир, хотя он тоже не очень реален. В чудесный, сказочный, полный безграничных возможностей мир, в котором ты, обнаженный и прекрасный, лежишь на моей постели. И настойчиво подталкиваешь мою голову ниже, к своему уверенно стоящему члену, который запутался в моих волосах. Зрелище красивое и возбуждающее. Я могу это оценить, оторвав наконец голову от твоего лона. Осторожно распутываю твоего стройного красавца под твои постанывания. Прижимаюсь губами к головке, провожу по ней языком. Твой долгий стон, ты выгибаешься и проталкиваешь свой член мне в рот. Я охватываю его губами, медленно опускаю голову, пока мое лицо не упирается в серебристое волшебство. Обратно вверх, отпускаю тебя и начинаю целовать, играть языком, пока мои руки нащупывают спрятавшиеся в шелковом руне подтянутые яички. Я глажу их, тру, слегка дергаю за нежные волоски, одновременно играя губами и языком с твоим членом. Ты стонешь уже почти постоянно. Мой язык спускается к корню, ниже, и я начинаю целовать и вылизывать твои яички, а чтобы твоему красавцу не было обидно, ласкаю его рукой. Другой рукой поглаживаю изнутри бедра, и ты разводишь их все шире, сгибаешь ноги в коленях и полностью распахиваешься, даже, кажется, не замечая этого. Я глажу промежность, ягодицы, которые ты приподнимаешь мне навстречу. Твой анус, тугой завиток цвета шиповника, чуть подрагивает. Когда его касаются мои пальцы, он вздрагивает сильнее, сжимается, и ты напряженно замираешь. Я увожу руку вверх, на ягодицы, на живот, целую корень твоего члена. Целую промежность и долго, нежно целую твой успокоившийся анус. Вожу языком по колечку, постепенно сильнее и настойчивее, а затем проникаю им вовнутрь. Ты удивленно вскрикиваешь: похоже, такого ты не ожидал. Просовываю язык как можно глубже, начинаю им играть, возобновив рукой ласки члена. Ты начинаешь шевелить тазом, а я продолжаю движения языка, пока ты полностью не расслабляешь мышцы. И еще потом, и ты начинаешь мне подыгрывать, то сжимаясь, то расслабляясь. Теперь каждый твой вдох – стон, ты извиваешься, твои руки уже забыли про меня и ритмично мнут простыню. Я провожу пальцами по твоим губам, ты хватаешь их и начинаешь их облизывать, посасывать, чуть покусывать. Мой член прижимается к твоему бедру, слегка трется об него. Я отбираю у тебя руку (ты пытаешься не пустить, сжимая губы), отвожу лицо, и, глядя тебе в глаза, проникаю в тебя пальцем. Сначала ты даже не замечаешь подмены. Я ласкаю тебя, ты стонешь в такт моим движениям. Когда я нащупываю заветный бугорок, ты кричишь. Смотришь на меня удивленно, шепчешь: "Это так?". Я улыбаюсь, киваю. Я ласкаю тебя сначала одним пальцем, потом двумя, потом тремя. Тру твои яички. Ласкаю ртом твой член, уже совсем возбужденный, с выпуклой вязью вен, потом начинаю уже откровенно его сосать. Трусь своим, столь же возбужденным членом о твое бедро. С трудом сохраняю контроль, готовый рассыпаться от запредельной роскоши происходящего и от сознания того, что все это – реальность. Да нет, моя фантазия на подобное буйство не способна. Я поворачиваюсь и подношу свой член к твоим губам. Ты с жадностью берешь его весь и начинаешь сосать. А вот это ты делаешь очень умело. Наши рты и мои руки теперь движутся в едином ритме, в этом же ритме ты двигаешься мне навстречу, с яростью насаживаясь на мои пальцы. Твой вкус меняется, становясь терпким. Мы, кажется, слишком увлеклись. Я перестаю тебя сосать, только ласково поглаживаю языком, и решительно вынимаю свой член. Ему не хочется. Тебе тоже.
    Я помню, что ты – девственник, и лучше всего для тебя будет коленно-локтевое положение как минимально травматичное. В физическом смысле. А вот в психологическом… Тебе лучше иметь возможность видеть меня. Да и мне, если честно, очень хочется видеть тебя, твое лицо, твои глаза. Судя по всему, подготовлен ты уже очень хорошо. А я буду очень внимателен и осторожен…
    Я вынимаю пальцы.
    - Нет, не надо, пожалуйста, - жалобно просишь ты.
    Я касаюсь головкой твоего уже широкого, нетерпеливо пульсирующего кольца, глажу его, прижимаю и медленно проталкиваю член чуть внутрь. Ты охаешь.
    - Больно?
    - Нет, просто странно.
    Я постепенно продвигаюсь вперед, это безумное наслаждение, но главное сейчас – не ошибиться. Я глажу губами твои соски, ты почти успокоился, и твое возбуждение ничуть не спало. Так что все правильно. Наконец я вхожу полностью и выдыхаю со стоном – и наслаждения, и облегчения. Пока мы привыкаем, я целую тебя, долго и нежно, а потом целую твои соски, и ты вновь начинаешь стонать и энергично двигать бедрами. Тогда я сам начинаю медленно двигаться в тебе, но ты пытаешься ускорить ритм и увеличить амплитуду. Прижимаю губы к твоему уху (нет, оно сводит меня с ума!), облизываю мочку и шепчу:
    - Ты опять торопишься!
    Я чуть-чуть ускоряю ритм, но двигаюсь так, чтобы не касаться простаты, чтобы ты успел привыкнуть к новым ощущениям. Ты ловишь ритм, кричишь, обнимаешь меня. Я тоже уже не могу удерживать стоны. Задеваю простату – вопль. Еще, еще. Твои руки опускаются мне на ягодицы, лаская и сжимая, я чуть откидываюсь назад, так, чтобы мое тело касалось твоего, прижатого к животу, члена. Теперь он трется между нами при каждом нашем движении, все более размашистом. Твоя голова запрокинута, ты мотаешь ею из стороны в сторону, так что щеки касаются рассыпанных волос, глаза уже не полузакрыты, а зажмурены, твои бедра сжимают мою талию, ты кричишь не переставая, ты то почти полностью выпускаешь меня, то насаживаешься так, что мои яички трутся о твои ягодицы. Ритм все убыстряется, я тоже вскрикиваю при каждом движении, рот наполняется слюной. Твои движения превращаются в бешеную пляску, ритм которой поймать уже невозможно. И когда твое тело изгибается в судороге, я наконец отпускаю себя и сильно, до предела, подаюсь в тебе. Оглушительный звон хрусталя, сверкающая темнота и восторг, для которого еще не придумали слов. На мгновение я отключаюсь от этой прекрасной реальности.
    Еще не полностью осознав себя, я нащупал одеяло и накрылся. Мне было жутко, до озноба, холодно. В одной древней религии считалось, что во время любовного акта мужчины отдают энергию космосу, а женщины энергию из космоса получают. Я видимо отдаю исключительно тепловую. Потому что после оргазма начинаю мерзнуть. И чем сильнее оргазм, тем холоднее мне потом. Так что сейчас меня просто колотило от холода.
    Немного согревшись, я вынырнул из одеяла и посмотрел на Оду. Ему, в отличие от меня, холодно явно не было. Он лежал, раскинувшись, слегка склонив голову. Розовый, мягкий и нежный. Чуть припухшие губы немного приоткрыты. Веки опущены, и черные, искрящиеся, словно присыпанные алмазной пылью ресницы слегка подрагивают. Я нежно, успокаивающе, а не возбуждающе, провел губами по его плечу. Оду открыл глаза. Полные истомы, с огромным зрачком и ставшей темно-лиловой радужкой, сжавшейся до тоненького ободка.
    - Прекрасно, - прошептал он, - это было прекрасно. Я и не подозревал, что секс может быть таким прекрасным, таким восхитительным. Ты гений, Хеме! Не знаю, насколько ты гениален в своих малоаппетитных исследованиях (все-таки у Оду какое-то извращенное представление о моей работе!), но в постели… Если есть художественная одаренность, музыкальная, то, наверное, существует и чувственная… Хотя определить ее, наверное, затруднительно, слишком абстрактно получится.
    Оду, конечно, и не подозревал, что почти дословно цитирует Кьеркегора. Его знания об истории философии ограничивались обязательным курсом.
    - Всем известно, что ты как никто умеешь говорить комплименты, - улыбнулся я.
    Я продолжал поглаживать Оду, он согласно кивал головой и издавал тихие звуки, больше всего похожие на довольное мурлыканье. Вообще Оду, я понял это сейчас, больше всего походил на кота. Не на льва, несмотря на крупное тело, широкие плечи и прямые светлые, и впрямь напоминающие львиную гриву волосы, а на кота. Только большого.
    Я смотрел на него, и мне было очень хорошо. Наверное, это состояние можно было назвать счастьем, но счастье – нечто более цельное и пролонгированное во времени. Мне так кажется. Просто очень хорошо. Произошло то, о чем я мечтал (если не боялся мечтать) многие годы. Я занимался любовью с Оду. Не в смысле, что я его поимел и теперь очень крут. Игры в "кто сверху, тот и круче" мне всегда были смешны. И, если уж говорить в таких категориях, еще неизвестно, кто круче: я, делавший то, что делал уже не раз, или Оду, решившийся на столь рискованный шаг. Секс с Оду был восхитителен, несмотря на излишний контроль с моей стороны, который, конечно, придает некоторую пикантность, но, все же, лишает всей полноты ощущений. Но вспоминая любое из этих чудесных мгновений, я мог заново пережить их во всей полноте. Я давно научился делать такие штуки: при затруднении восприятия какого-то события или явления - картины, музыки, поцелуя - на сто процентов (а хочется на сто!), я автоматически запоминаю происшедшее в виде своеобразных "душевных консервов", которыми могу насладиться позднее. Вкус не меняется. А еще я размышлял о том, что Оду меня удивил. Приятно, но удивил. Почему-то я считал, что он немного холодноват. Что его неуемный темперамент полностью выплескивается вовне, оставляя чувственности крохи. Но Оду оказался поразительно чувствительным и восприимчивым. И страстным. И я представить себе не мог, что Оду может во время любви кричать. Стонать – возможно, уже на пике. Но он кричал. Вопил. Орал. Поразительно. И, признаться, очень приятно, что благодаря мне. Чувствовал себя гордым и польщенным. Все-таки, я бываю тщеславен, бываю…
    Мы лежали, рассеянно поглаживая друг друга и мурлыкая. Мурлыкать оказалось очень приятно. Мурр-мурр… Было уютно и спокойно.
    - Оду, - спросил я тихо (говорить громко просто не хотелось), - тебе не больно?
    Он усмехнулся было, но, поймав мой озабоченный взгляд, стал серьезным и сосредоточился на своих ощущениях. Было очень интересно наблюдать, как он мысленно инспектирует свое тело. Это было как волна, спускающаяся от губ. Не напряжение мышц, а мысленная, внутренняя волна, которая была мне видна. Пройдясь по всему телу, он сосредоточил на несколько мгновений внимание на той области, которая вызывала у меня опасения, затем расслабился и, улыбнувшись, отрицательно покачал головой:
    - Нет. Даже не неприятно. А что, должно быть больно?
    - Не должно, конечно, но возможно. Я ведь, кажется, лишил тебя девственности.
    Оду скорчил плаксивую гримаску и грустно кивнул:
    - Угу. Последней, - и, не выдержав, рассмеялся, глядя на меня. – Хеме, ты просто чудо!
    Как легко он это сказал! Как легко, искренне и не задумываясь, говорит мне комплименты! А я, умирающий от восторга при одном только взгляде на него, не сказал еще ничего, кроме пары ироничных фраз. Да еще выказал профессиональную, можно сказать, заботу, почти: "Как вы себя чувствуете, больной?" Почему я не говорю ему ничего приятного, пусть смешную ерунду? Почему? Если бы я не знал таких слов, еще было бы понятно. Но ведь знаю. Знаю! В моем мозгу клубится целый рой комплиментов и прочих приятных слов, нежных и страстных, восторженных и умильных, пышных и наивных, возвышенных и непристойных. Море эпитетов. И не произношу ни одного. Не решаюсь, не в состоянии выбрать наиболее подходящий в данный момент, начинаю судорожно перебирать, и, когда нахожу, момент проходит. Оду легкий, и он просто говорит то, что приходит в голову. А я тяжеловесный зануда, страдающий перфекционизмом.
    - А вот теперь больно, - Оду повернул голову, и я заметил, что наступил локтем на его волосы.
    - Прости. Использовать такую роскошь в качестве подушки – кощунство.
    - Что подтверждает старую мысль, что недостатки – продолжение достоинств. Наши волосы красивы, эротичны, но в постели путаются, цепляются, и то сам их прищемишь, то тебе… Но если бы их не было – какого изысканного удовольствия мы бы лишились. Их можно ласкать, ими можно ласкать… Мрр-р.
    Оду решил продемонстрировать возможности волос, и это было очень убедительно. Я быстро завелся, он тоже.
    - Кажется, стоит продолжить, - заявил я, обнимая Оду. Так, как я понимаю объятия: прижимаясь всем телом, не очень сильно, словно скользя.
    - Ты любишь обниматься, - констатировал Оду. – Вот так? – Он практически повторил мое движение, и это было совершенно потрясающе. – А так? – Он подтянулся, так что его пупок оказался напротив моего рта, но не успел я прикоснуться к нему губами, как Оду, обволакивая меня всем телом, медленно, словно легкая волна, схлынул вниз, оставляя за собой след волос, пока его губы не замерли у меня на лобке. – Так нравится? А что бы еще могло тебе понравиться? – Оду смотрел на меня со знакомыми чертенятами на ресницах и в глазах. – Поцелуи тебе нравятся? Сейчас выясним.
    И он начал покрывать меня поцелуями. Быстрыми, лишь на мгновенье касаясь кожи твердым кончиком языка. Словно маленькие уколы. Странное ощущение, острое и будоражащее. И приятное… Я откинулся на спину, и Оду с еще большим азартом продолжал бегать губами и языком по моему телу, в то время как его пальцы, в том же, все убыстряющемся темпе, легко прикасались то к шее, то к паху, то к рукам. Я поплыл. Почти уже не чувствуя этого быстро сменяющегося калейдоскопа прикосновений, только их ритм, и тело радостно вздрагивало в этом ритме. Оду остановился, когда я уже весь дрожал. Он слегка запыхался. Удовлетворенно хмыкнул.
    - А какие у тебя ушки. Розовенькие. Выглядят соблазнительно. Они в самом деле вкусные?
    Его язык, теперь мягкий, прошелся по уху, немного похозяйничал внутри раковины, вынырнул. Оду прижался губами к щеке:
    - Очень вкусно.
    Провел языком по подбородку и шее – медленно, томительно медленно. Я вздрогнул.
    - Не нравится?
    - Наоборот! – рассмеялся я.
    - Тогда надо закрепить успех, - и он начал выводить влажные узоры на моей шее, заставляя меня вздрагивать и стонать. – О, какие мы чувствительные!
    "Кто бы говорил!", подумалось мне, но я только муркнул.
    Оду добрался по шее до другого уха, закрытого волосами. Погладил их рукой:
    - Шелк. Упругий шелк. Золотой. Шелковое золото. - Он играл моими волосами, перебирая их, касаясь кожи на голове, и это было так упоительно… - А вот и ушко. Тепленькое. Ему обидно, оно тоже хочет, чтобы его приласкали.
    Ушко осталось довольно. Я тоже. Так что как только Оду оторвался от моего уха, я, не дав ему (не уху, конечно!) отдышаться, притянул к себе и поцеловал. Или он меня. Или мы оба. Похоже, Оду уже понял, как следует целоваться. Потрясающая обучаемость! Когда с некоторым сожалением наши губы все-таки расстались, Оду отстранился и окинул меня всего взглядом. Жадным и азартным, и этот взгляд возбудил меня даже сильнее, чем поцелуй.
    - А это что у нас такое? Соски? Такие темные! И, кажется, уже совсем-совсем твердые? Какой ты, однако! И чего же хотят эти нахальные изюминки? Чтобы их потрогали? Так? – Он провел тонким пальцем по соскам. Я невольно выгнулся. – Или так? – Оду потер подушечками пальцев. Ответная реакция была той же. Потом нажал. – А им, похоже, все нравится. Бесстыдники! А если я их поцелую, им понравится, как ты думаешь?
    - Думаю, что да. Они у меня всеядные.
    - И нет предпочтений? Проверим.
    Оду сначала погладил мой сосок губами, потом языком, потом облизал, медленно и нежно, потом сильно прижал языком, потом чуть куснул. Я чуть постанывал, откинувшись на подушки. Но когда он поцеловал своим поцелуем-уколом, я застонал в голос.
    - Предпочтения все-таки есть.
    - Еще так, пожалуйста!
    Оду целовал мои соски, а я лежал, не в силах двигаться, весь растворившись в касаниях его пальцев, губ, языка, щекотании его волос, его тяжелом дыхании, собственных стонах. Он спустился ниже, полизывая и посасывая грудь, живот, а руки, горячие и жадные, оглаживали мои бедра и ягодицы. Я чуть приподнялся на подушках, сообразив, наконец, чего мне не хватает для полноты картины: видеть. Теперь я видел Оду. Он сидел у меня между бедер (когда я успел их так широко раздвинуть?), свет ламп играл на его плечах, на откинутых назад волосах, на напряженно приоткрытых губах. А глаза сияли собственным блеском. Его член был уже совсем напряжен. Гладкий, большой, сильный и столь же азартный, как и его взгляд.
    - Как ты сладко стонешь, - прошептал Оду. - Обволакивающе. – Его пальцы скользнули в пах. – Ой, а это что такое? Какая прелесть! – Оду запустил пальцы в мои завитки. – Рыженькие. А как вьются! И совсем растрепались. Мы их сейчас причешем. И расправим. – Он стал претворять свои намерения в жизнь. Судя по всему, без особого успеха, но с полным удовольствием для нас обоих. – Какие крутые колечки! Какие непослушные.
    Отвечать у меня уже не было сил. Точнее, желания. Я не умею разговаривать во время секса. Для того чтобы поддерживать диалог, надо думать, а я этого не умею. Как только я включаю голову, тело исчезает. Не совсем, конечно, но канал ощущений сужается, когда появляется мысль. А в постели я предпочитаю, естественно, ощущения.
    Наигравшись с моим лобком, Оду принялся за яички. Тоже, естественно, с комментариями. И как у него это получается!
    - А кто тут спрятался? Какие мохнатенькие! Какие застенчивые!

    Мое тело к этому моменту жило уже своей собственной жизнью. Оно как-то шевелилось под ласками Оду, изгибалось, приподнималось, двигалось ему навстречу, стонало, вскрикивало – а я мог только фиксировать его реакции, но, признаться, не больно хотел. Мне, моему телу, нам обоим было просто запредельно хорошо. Чистая радость сладострастия, не замутненная раздумьями и оценками. Я закрыл глаза и откинул голову. Потом (через секунды или минуты – не знаю, ведь время перестало существовать) я почувствовал прикосновение теплого, влажного и упругого (кажется губ), к моей головке – восхитительно! – потом уже, кажется, языка – еще восхитительнее! - потом… Сознание подсказывало мне, что сейчас Оду лижет мой член, а теперь сосет, и делает это потрясающе нежно, страстно и умело, но меня это не интересовало. Возможно уже потом я буду вспоминать и оценивать технические подробности, но сейчас они мне были без надобности. Я весь испытывал наслаждение: членом – от рта, языка и губ Оду, талией – от его поглаживающих рук, бедрами – от ритмичных касаний его волос, икрой – от его горячего трущегося члена, плечами – от прохладного колебания собственных волос, спиной – от шелкового прикосновения простыни. Все ярче, все сильнее, почти на грани. Этак мы можем переусердствовать. Я открыл глаза, чуть притормозив, поймал взгляд Оду – уже не сияющий, а тускло горящий страстью. Темной, глубокой, властной. Завораживающий взгляд. В такие глаза можно уйти, и потонуть там, сгинуть навсегда. Погибнуть с восторгом. Я посмотрел на него вопросительно и умоляюще: "Прекрати!" Он понимающе прикрыл глаза, а когда вновь их открыл, в них опять плясали чертенята. Достаточно безобидные. Он с силой сжал губы и резко протянул ими вверх, отпустив меня. С лукавой улыбкой медленно поднес ко рту руку и стал подчеркнуто страстно облизывать пальцы, поглядывая на меня смеющимися глазами. Потом подхватил меня под колени, согнул их. Я раскинул бедра как можно шире, приподняв таз. Оду провел пальцами по моей промежности, внимательно следя за своей рукой.
    - О, что это я нашел? Как интересно! Как соблазнительно! – Его пальцы коснулись моего ануса, который, забыв все приличия, просто хватал их, пытаясь затянуть вовнутрь. – От меня чего-то ждут? Чего же? Этого? – Он обвел пальцем по краю. – Нет, чего-то другого. Этого? – Его палец осторожно проник внутрь. Я закричал. Громко. С удовольствием. – Ой, какой ты тесный! Ты совсем невинный. Ты даже не знаешь, что я сейчас буду делать. Бедный чистый мальчик! - Он гладил меня внутри, а я извивался на его пальце. Палец погладил простату. Ох! – А ты похотлив. Из тебя вырастет замечательный развратник. Тебе ведь нравятся эти грязные вещи, которые я с тобой делаю? Нравятся? Ах ты, испорченный мальчишка, ну держись, сам напросился.
    Он добавил второй палец. Я уже ничего не соображал, перед глазами ритмично вздрагивали светящиеся окружности. Наверное, он еще что-то делал, но я воспринимал только нарастающий вал того, что было даже больше, чем ощущения. И когда все вдруг прекратилось, я растерялся. Я ничего не понимал, напрочь забыв, что, вообще говоря, происходит.
    - Сейчас, не волнуйся, сейчас продолжим, - с трудом, задыхаясь, проговорил Оду.
    Его плечи нырнули под мои бедра, я согнулся почти пополам, касаясь коленями ушей и дав ему полный доступ. Его член прижался к моему бесновавшемуся от нетерпения входу и медленно стал протискиваться внутрь. Оду стонал, и мы оба сдерживались, чтобы не идти на поводу у нашего желания "быстрее, ну же, быстрее", растягивая последний миг сладкого предвкушения. Я с трудом удержался, чтобы, ощутив это горячее богатство в себе, не начать тут же двигаться.
    - Это тебе тоже должно понравиться, - уже неразборчиво пробормотал Оду.
    Звук его голоса, ставшего низким и хриплым, оказался для меня последней каплей. Я дернулся ему навстречу. Оду ухитрился в сплетении тел и ног найти рукой мой член и обхватить его. Я взвыл, вцепился пальцами в маленькие, твердые ягодицы и… Ну нет для этого слов, нет! Только междометия. С тремя восклицательными знаками после каждого.
    Этот оргазм был долгим и тягучим, как густой мед, как длинная нота гобоя.
    - Дай одеяло, пожалуйста.
    - Тебе холодно? Я лучше тебя обниму. Вот так.
    Оду и впрямь словно накрыл меня своим разгоряченным телом, и я вскоре перестал дрожать. Я выкатился из-под него, устроился рядом.
    - Тебе всегда потом холодно? – Нет, ну все подмечает!
    - Да, - признался я, - смешно, правда?
    Голос мой звучал сипло, да и его не лучше. Я прокашлялся:
    - Шумные мы с тобой ребята, однако.
    - Похоже на то.
    - Но это было потрясающе. Оду! Так хорошо, просто с ума сойти!
    - Хорошо, но не стоит. Сходить с ума, - уточнил Оду.
    Он лежал на спине, полуприкрыв глаза, блаженно улыбаясь и поглаживая мое бедро в каком-то медитативном ритме. А я, устроившись на боку и положив голову на согнутую в локте руку, смотрел на него, теряясь от восхищения его красотой, от его близости, от сознания того, что произошло сегодня. Любовался его лицом, светлым, спокойным и запредельно прекрасным; его рассыпавшимися волосами, живущими, казалось, своей собственной жизнью, чуть колеблющимися в такт его дыхания, переливающимися как вода от незаметных глазу движений; мягким рельефом груди с гладкими и еле выступающими сейчас сосками; длинной узкой кистью. "Любимый мой, - твердил я про себя, - любимый. Мой любимый. Мой Оду".
    - Любовь моя, - тихо и серьезно проговорил Оду, чуть сжимая мое бедро. – Моя первая и единственная любовь. Хеме.
    - Не зарекайся! – улыбнулся я.
    - Не зарекаюсь. Но на настоящий момент – единственная. Придется смириться.
    - Легко. Я люблю тебя, Оду, - наконец решился я.
    - Я знаю. А ты все-таки смог это сказать! – Мне вновь послышался упрек. Оду, видимо, это понял. – Тебе для такого признания нужна большая смелость. Мой милый храбрец! Ты так боишься чувств?
    Я отрицательно покачал головой:
    - Слов. Я боюсь слов. Названий. Мы придумываем названия предметам и явлениям, нашим переживаниям, и они гуляют по свету независимо от нас. А потом мы облекаем то, что происходит с нами сейчас, в эти, придуманные по другому поводу, слова. Один старинный поэт написал: "Мысль изреченная есть ложь".
    - И, значит, тут же солгал.
    - Возможно, но честно предупредил. А еще он сказал: "Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои".
    - Несчастный, наверное, был человек!
    - Не знаю. Но его стихи о любви прекрасны. Умны, тонки и очень чувственны.
    Разговоры о поэзии Оду всегда мало привлекали. А я, кажется, опять слегка завис.
    Я понял, что устал и невероятно хочу спать. Устал не от наших постельных упражнений – и не такое бывало! – а от обилия событий. Оду тоже выглядел усталым и немного вялым.
    - Знаешь, - сказал я, - я хочу спать. Вообще-то, неплохо было бы принять душ, но мне лень. Тебя не покоробит присутствие такого грязнули? – То, что Оду может сейчас собраться и уйти к себе, мне почему-то даже не пришло в голову.
    - Вылезать и впрямь неохота. Поэтому я согласен, но с одним условием: ты меня обнимешь.
    Он повернулся ко мне спиной, согнув ноги в коленях. Я расправил его волосы вверх на подушку и устроился сзади, повторив изгиб его тела, так что мы сложились как паззлы. Обнял его, положив руку на живот, но она тут же сползла ниже, на чудесный шелковый пух. Я и забыл, насколько он восхитителен.
    - Мурр-р.
    - Мы собирались спать, - напомнил Оду.
    - А я все. Ты здесь, - я чуть шевельнул пальцами (ну не мог лишить себя этого удовольствия!), - обалденный.
    Оду чуть подвигал ягодицами, устраиваясь поудобнее, но я не стал делать вид, что принимаю это за провокацию. Прижался губами к шелковистой спине, у самой шеи. Оду положил руку мне на бедро. Ощущения были приятными, уютными, эротичными, но не возбуждающими. И я быстро и незаметно заснул, растаяв в них.

    Все во мне было спокойно, нежно, гармонично. Подобно мелодии. Мягкой, в меру затейливой, чуть ироничной. Музыка. Такую мог написать Моцарт. Да, она звучит во мне, эта музыка. Я ее слышу. И это действительно Моцарт. Фортепианный концерт.
    Я открываю глаза. В спальне светло (А мы вчера успели погасить свет? Кажется, все-таки да), я лежу на кровати, завернувшись с головой в одеяло, напротив меня стоит свеженький, только что из душа Оду, а в комнате в самом деле звучит фортепианный концерт Моцарта.
    - Все-таки проснулся. Тебе ведь, кажется, нравится эта музыка?
    - Оду! – Я потянулся к нему, чувствуя, что сейчас моя улыбка перейдет границы лица. - Оду!
    - Я, я, - Оду был сдержан и холодно великолепен, как обычно. Так что даже отсутствие на нем одежды не сразу замечалось. – Ты такой забавный, когда не проснулся! - Я просыпаюсь легко, но мне и впрямь нужно несколько минут, чтобы вновь освоиться в этом мире. А если учесть, что мир за последние сутки изменился для меня радикально… - Просыпайся быстрее, уже поздно. Тебе когда надо быть на работе?
    - Я собирался к семи…
    - Поздравляю, уже половина восьмого.
    Я выругался. С чувством.
    - Фи, - притворно сморщился Оду, - такие слова из таких уст. Ты их используешь не по назначению. Сейчас проснешься. - Он схватил меня в охапку и быстро поцеловал. Мазнул языком изнутри по губам. Как сладко… - Э, э! Марш в ванную! – И я, с сожалением вздохнув, поплелся приводить себя в порядок, по дороге прихватив со столика гребень.
    Когда я вернулся (не забыв оставить волосы убранными). Оду, уже причесанный и облаченный в мой любимый золотистый халат, одобрительно хмыкнул.
    - Накинь что-нибудь, а то с рабочего настроя сбиваешь. Завтрак уже готов.
    Пока я плескался, Оду уже успел распорядиться и о завтраке для нас, и о том, чтобы ему принесли сюда одежду. Меня немного удивило, как легко он разрешил казавшиеся мне сложными проблемы: что он оказался с утра у меня в спальне, из которой надо как-то выбираться, что его одежда безнадежно испорчена… Ну, у меня-то прислуга дрессированная, лишний раз в дверь не заглянет, удивления от того, что утром я оказываюсь не один и этого другого тоже надо кормить, не выказывает да и, скорее всего, не испытывает. А если и сплетничает между собой – так на то господа и придуманы, чтобы было кому косточки перемывать. А вот безупречный Оду… Но то, что он достаточно по-хозяйски вел себя, меня скорее радовало. А еще то, что он держался абсолютно естественно, словно еще сутки назад мы не были… другими? До чего легко он принял эти новые отношения как нечто совершенно естественное! Опять: как легко! Не легкомысленно, а именно легко. Спасибо ему за это, иначе я бы парился… Как сказать, что сделать, как можно…
    Так что завтрак прошел, как говорится, в непринужденной обстановке, за разговорами о работе. И с улыбками, гладящими друг друга. Вышли мы вместе.
    - Я зайду, - именно это небрежное "зайду", а не "приду" или "хотел бы придти", - к тебе как только освобожусь. Ты тоже постарайся особо не задерживаться. Мурр-р?
    Работу я свою люблю, это правда. Но в тот день я старался сбежать домой при первой же возможности. Ну и фиг с ними, с незаконченными делами, не стухнут до завтра. Ведь, на самом деле, никакой срочности.
    Дома я успел только распорядиться, чтобы постель застлали бледно-голубым шелком (Оду очень пойдет), принять душ и переодеться пособлазнительней, как появился Оду. В легком наряде с открытой шеей. Я и не знал, что у него подобное в гардеробе водится! Или специально прикупил сегодня?
    Мы оба решили, что без ужина обойдемся, и сразу вплотную продолжили вчерашние упражнения. С вариациями, разумеется.

  6. #6
    Чего еще желать отныне мне,
    Когда влеченью чувств отдался сам?

    Так прошли недели две. Мы проводили на работе необходимый минимум времени и сбегали для встречи. У меня или у Оду. И - в койку. Фигурально, во всяком случае, потому что кровать – не единственное место, где можно заниматься любовью. Происходившее с нами было похоже на запой. Мы словно решили компенсировать потерянные годы. Кажется, ни о чем другом мы просто думать не могли. Я, во всяком случае, прилагал бешеные усилия, чтобы осознать, что нахожусь в лаборатории, затем – в какой именно, а уж вникнуть в задание… Нет, в результате я ничего не путал, ни одного эксперимента не запорол. Только список необработанных результатов рос. Как выкручивался у себя Оду – я не знаю, но он всегда был специалистом по запудриванию мозгов. К счастью, мы оба были на хорошем счету, нас никто поминутно не контролировал.
    Но после законного выходного, который мы провели соответственно, чувство долга, вдолбленное в нас с детства, заявило о себе. Достаточно громко, чтобы мы могли его с легкостью игнорировать. Нет, мы не пресытились, даже, пожалуй, не наелись досыта, но первый голод все-таки утолили. И наша жизнь вернулась в прежнее русло. Все вновь стало как прежде: по возможности совместное появление на светских сборищах и встречи в свободное время. Только теперь встречи не ограничивались разговорами и затягивались, как правило, до утра. И меня удивляло, как многое изменилось. В моей голове, по крайней мере.
    Как я и говорил, наши встречи очень быстро перестали ограничиваться постелью, став любовниками, мы не перестали быть друзьями. Но наши разговоры отчетливо изменились. Оказалось, что есть еще множество тем, нами раньше никогда почему-то не затрагиваемых, и что даже по поводу давно говоренного и переговоренного нам, оказывается, есть, что еще сказать друг другу. Причем темы эти никоим образом не касались секса или чувств. А об этом мы тоже теперь не боялись говорить.
    Благодаря своей поразительной восприимчивости и редкостной обучаемости Оду за несколько дней превратился в потрясающего любовника. Так что у меня отпала надобность в излишнем контроле и осторожности. И стала видна огромная разница между тем, что чувствуешь, занимаясь любовью с просто желанным партнером и с любимым. Хотя объяснить это различие я затрудняюсь – оно не связано с физическими ощущениями. И еще одно маленькое открытие: с Оду я мог спать. В прямом смысле этого слова. Сон у меня вообще-то очень чуткий, и присутствие кого-то рядом в постели, даже с поправкой на большую кровать и достаточное количество подушек и одеял, мне мешает. Любое движение, глубокий вдох – и я просыпаюсь. И какое-то, пусть очень короткое время я уснуть не могу. Три-четыре таких просыпания за ночь – и я чувствую себя не выспавшимся, даже если формально времени для сна было достаточно. Поэтому я всегда старался не оставаться у своих любовников до утра, а, вздремнув, уходил среди ночи досыпать к себе. Время, которое я тратил на все эти переходы, одеться-раздеться, вполне компенсировалось гарантией спокойного, пусть и короткого сна дома. И, если свидание проходило у меня, я удерживал любовников не более, чем обязывали приличия. А вот с Оду все было по-другому. Нельзя сказать, что я не чувствовал его присутствия – чувствовал, конечно – но оно мне не мешало. Более того, оно создавало дополнительный уют. Засыпали обычно обнявшись. Мы придумали специальные "усыпляющие" объятия: свить из тел нечто вроде гнезда, в котором удобно устроить головы. Объяснить технологию не берусь, но у нас это как-то ловко стало получаться с первого раза. Остается загадкой, как нам удавалось расплетаться потом не просыпаясь. Потому что утро заставало нас обычно в разных углах постели. Меня, завернутого головой в одеяло – и Оду, обычно совершенно голого. Оказывается, его любовь к теплу распространялась только на день, так же, как и моя – к прохладе. Опять у нас все наоборот!
    Но то, что Оду был теперь моим любовником и мы занимались с ним сексом при каждом удобном случае, вовсе не значило, что все остальные, кроме него, перестали для меня существовать и никто не вызывал игривых мыслей. Впрочем, это ничего не значило.
    Все равно мы были тогда слегка безумными друг от друга, и нам постоянно нас было мало. Мало для бесед, мало для постели. И мы выкручивались, как могли. Встречались днем, в перерывах, чтобы вместе перекусить, заодно потрепаться и потискаться где-нибудь в укромном уголке. На каких-нибудь сборищах мы садились рядом, стараясь (разумеется, незаметно для окружающих) соприкасаться как можно большими частями нас. В ход шло все: руки, ноги, волосы. А как только появлялась возможность, оставляли на некоторое время общество, чтобы заняться любовью за первой же запирающейся дверью. Надеюсь, что со стороны наше поведение выглядело благопристойно. За соблюдение приличий отвечал Оду, непревзойденный знаток этикета.

    Занятия любовью в не предназначенных для этого местах – забавный, но далеко не единственный наш эксперимент. Оду был любопытен и азартен, и застенчивость никогда не числилась среди его недостатков. Я же всегда придерживался мнения, что стыдливость не имеет права переступать порог спальни. В своем естественном виде, разумеется. Потому что играть в нее – да пожалуйста! И во что мы только не играли! Мы экспериментировали с позициями, поверхностями, водой, дополнительными предметами. Понравившееся брали на вооружение, неинтересное отбрасывали, что-то запоминали с возможностью поиграть как-нибудь потом. Выяснилось, что нам обоим очень нравится 69, так что редкие свидания обходились без него. А еще (это для меня действительно было абсолютно неожиданно, находка исключительно под нас двоих) оказалось, что нам нравится устраивать друг для друга маленькие шоу. Раздеваться и ласкать себя перед единственным зрителем, или быть этим единственным зрителем. Стриптиз у Оду, с его потрясающей элегантностью, получался совершенно великолепно, как будто он был крутым профи. Мои успехи были гораздо скромнее, более-менее кокетливое раздевание. Я даже пытался тренироваться, стоя один перед зеркалом, но, увы – нет у меня этой пластичности, этого изящества движений. Оду мог небрежным движением накинуть на себя простыню или просто кусок материи – и оказывался красиво задрапированным в плащ, покрывало, тогу – во что угодно. А я мог минутами расправлять и укладывать на себе складки, и все равно результат был один: мужик замерз и накинул что-то для тепла. Но, в конце концов, мы же были только вдвоем, а Оду мое исполнение вполне устраивало. Словом, мы от души резвились. Результаты наших изысканий мы обычно оценивали одинаково. Кроме одного.
    В тот вечер мы встречались у Оду. Когда вошли в спальню, он сразу начал раздеваться. Но на мое ответное движение отрицательно покачал головой и взглядом указал на кресло. Мне стало ясно, что Оду опять что-то придумал, и уселся, глядя на него и ожидая дальнейших указаний. Мой друг раздевался спокойно, не спеша, стоя ко мне почти спиной. Очень красиво, как и все, что он делал, но вовсе не стриптиз. Вообще без сознательно привнесенной эротичности. "Наверное, так он раздевается один перед тем, как принять душ", - подумал я. Потому что ничто в его поведении не намекало на присутствии в спальне еще кого-то. Словно меня не было. "Забавно. Он что, хочет, чтобы я подглядывал?" Но, раздевшись, Оду подошел ко мне, все так же, жестом, предложил мне встать. С фирменным ледяным выражением лица и со знакомыми чертенятами на ресницах. Двумя пальцами поднял мне подбородок, словно разглядывая, чуть улыбнулся – не мне, каким-то своим мыслям – и поцеловал. Властно, сильно и резко. Совсем невкусно. Снова улыбнулся и стал меня раздевать, спокойно и деловито. Когда на мне ничего не осталось, Оду засунул мне руку между ног и довольно грубо провел ею вверх, сжимая мошонку и член. Затем немного отошел, окинул меня оценивающим взглядом, потом подхватил на руки и отнес на кровать. Здесь я ему помог: не напряги я специальным образом мышцы, он просто не смог бы меня поднять, а тем более так картинно нести. Уложив меня, Оду удовлетворенно улыбнулся. Он был уже здорово возбужден, в отличие от меня, пребывавшего в ожидании, когда мне объяснят, "где смеяться". Сегодняшний спектакль меня пока абсолютно не вдохновлял, но у нас был негласный уговор: доводить эксперименты до конца, если они не окажутся для кого-то непереносимыми. Оду поднял мне руки за голову, скрестив кисти, и положил на них подушку. Понятно. Намек, чтобы я оставил их в таком положении. Забравшись на кровать, Оду, чуть придерживая подушку рукой и лишая меня, таким образом, возможности его обнять, наклонился надо мной и вновь стал целовать. Так же, даже укусил язык, весьма чувствительно. Надавив коленом, развел мне бедра. Дальше все продолжалось в том же духе. Оду целовал мне шею и плечи, покусывал их, тер и подкручивал соски, сжимал рукой бедра. Все – сильно, грубо, на грани боли. Но только на грани. Больше всего его действия походили на насилие. Достаточно мягкое, интеллигентное, так сказать, но все-таки насилие. За все это время он не сказал ни слова. Опять-таки, словно меня не было. Было тело, его явно возбуждающее, реакций которого он ждал с жадностью – но ко мне оно не имело никакого отношения.
    - Постони, - попросил меня Оду. Именно попросил, а не приказал, на миг выйдя из роли для уточнения моей.
    Я стал весьма натурально постанывать: жалко, что ли? И изгибаться. Но, как я ни старался настроиться, ни тяжелое дыхание Оду, ни ритмичные прикосновения его напряженного члена к моим бедрам, ни его тяжелый страстный взгляд, от которого у меня обычно напрочь сносит крышу, ни собственные стоны – ничего не помогало. Конечно, когда Оду начал сжимать и тереть мой член, а затем ласкать меня изнутри пальцами, я завелся – против природы не попрешь. Но это была только реакция моего тела, за которой я наблюдал как-то отстраненно. Возбуждение, от которого почти не было удовольствия. Потом Оду перевернул меня на живот (руки при этом неудобно выгнулись), поставил на колени и вошел в меня - резко, так что в какой-то момент я испытал боль – совсем слабую, явно никакой, даже минимальной, травмы. В другой ситуации я бы ее даже не заметил: все иногда могут быть неловкими, происшествие не большее, чем наступить локтем на руку. Но сейчас все выглядело по-иному. Правильно сказать: Оду меня взял. И продолжал молча насиловать, тяжело дыша, уже не сдерживая стоны и крики, двигаясь быстро и резко, сильно сжимая мой член. Кончал он долго, громко крича. Потом прижался ко мне, несколькими энергичными движениями руки на моем члене довел меня до оргазма. Этот стон был искренним. Оду обнял меня:
    - Сейчас я тебя согрею, - прошептал он, поглаживая мои плечи. Видимо, не доверяя ощущениям, чуть отодвинулся и стал рассматривать мою кожу. Гладкую, без единого пупырышка. – Что, так плохо? – спросил он растерянно.
    Я отвел взгляд:
    - Никогда больше не делай так со мной, ладно?
    - Конечно, прости.
    - Да не за что. Просто, в этот раз мы не попали.
    Я не сердился на Оду. Игра, которую он предложил (а это была именно игра, причем очень аккуратная: он ни разу не перешел черту), была весьма стандартной. Просто BDSM меня никогда не привлекал, даже в теории. Так что до практики дело никогда и не доходило. Хотя, казалось бы, роль, предложенная мне сегодня, должна была мне понравиться: при моей тревожности и страхе перед ответственностью ситуация полной безответственности – то, что надо. В паре с Оду, превосходство которого над собой я признавал всегда. Это довольно любопытное явление: я хорошо знал своего друга, все его плюсы и минусы, достоинства и недостатки. И так же неплохо был осведомлен о своих. И, в общем, мы были с ним на равных. Естественно, в чем-то круче он, в чем-то - я, но в целом… Так я и считал – на уровне сознания. А на каком-то глубоком уровне у меня было совершенно иррациональное знание о его превосходстве. Что умнее, сильнее, красивее, круче и так далее. Априори. И, даже несмотря на все это, мне не понравилось. Категорически. Если бы это был не Оду, если бы у нас не было договора – я прекратил бы это безобразие почти сразу, и весьма резко. И дело было не в большей или меньшей приятности ласк – даже случайно соприкосновение может быть возбуждающим – а в том, что игнорировались мои собственные желания и чувства. Я оказался еще большим индивидуалистом, чем сам про себя думал!
    Я постарался представить себя на месте Оду, или в другой BDSM-ситуации в роли "сверху". Неинтересно. Нет, я мог причинить в постели боль – случайно, в азарте, в порыве страсти. Укусить чуть сильнее, сжать, слишком резко войти. Конечно, всякое случалось. На днях вот Оду довольно сильно поцарапал. Но это была, в любом случае, случайность, а не сознательное желание причинить боль или сознательное же игнорирование причинения, если можно так выразиться, неудобства партнеру. Впрочем, это-то как раз понятно. Имей я хоть малую склонность к садизму, я просто бы не мог учиться на медицинском факультете. Лица с подобными наклонностями в самом латентном состоянии безжалостно отбраковываются на уровне тестирования. Любой врач должен иметь определенный уровень агрессии и уметь владеть ею. Потому что практически любое медицинское воздействие (я не говорю даже об оперативных вмешательствах или инвазивных методах обследования) есть акт агрессии. Но получать от нее удовольствие (от нее, а не от результата работы) не должно.
    Грустно в данной ситуации было то, что "мы не попали" было не совсем верным высказыванием. "Не попал" только я, а Оду, судя по всему, попал и даже очень. Наверное, ему стоит завести любовника с мазохистскими склонностями. Высказывать эту мысль сейчас я, конечно, не стал – даже я не способен на такую бестактность. Но позже, наверное, надо будет сказать.
    А тогда я улыбнулся Оду:
    - Предлагаю продолжить вечер в бассейне. Уберешь мне волосы?
    Оду заметно оживился. Он тащился от моих волос, и возможность с ними повозиться была для него подарком. А если учесть, что кожа головы у меня однозначно мощная эрогенная зона, то удовольствие было взаимным.

    Как-то, после очередного приема, Оду заметил:
    - Теодор сегодня странно на нас посматривал. Точнее, на тебя. Он твой любовник?
    - Был.
    - Давно?
    - Ну… месяца три… с тех пор, как мы…
    - Ты бросил его ради меня?
    - Не то, чтобы бросил… Просто мы с тех пор не виделись.
    - А ты хотел бы?
    - Что? – не понял я.
    - Встретиться с ним.
    Я опустил глаза, потому что, по правде говоря, ответ должен был быть "да". Но я сказал иное:
    - А тебе бы это понравилось?
    - Послушай, Хеме, - чуть раздраженно ответил Оду, - причем тут я? Мы не законные супруги и не приносили клятв верности. У нас нет эксклюзивного права на чувства и постель друг друга.
    - Но ты не ответил на мой вопрос.
    - Разве? Ты все-таки потрясающий зануда! Тебе обязательно нужна индульгенция?! Повторяю: ты имеешь полное право трахаться когда, с кем и сколько захочешь.
    - Это понятно. Но ты бы хотел об этом знать?
    - Знать? Зачем? Это твоя жизнь.
    Если Оду и был несколько раздражен, то явно не самим предметом разговора, а тем, что совершенно ясная с его точки зрения ситуация затянулась.
    - Ты можешь сколько угодно называть меня занудой, но я все-таки хочу получить ответ на свой вопрос. Тебе бы понравилось, если бы я рассказывал тебе о своих… похождениях.
    - Тебе это так важно?
    - Да. Дело не в том, что сохранение их в секрете могло бы выглядеть обманом, знаю, что нет… Но… Понимаешь, если со мной что-то происходит, мне часто хочется с тобой поделиться. Радостью, сомнениями, огорчениями – не суть. Я знаю, что могу тебе рассказать все, что захочу. И сознание того, что радостью и удовольствием, которые я, возможно, получу, не смогу поделиться с тобой – это сразу же лишает их половины прелести. Что могу, если захочу, понимаешь? Речь идет не об отчете. Поэтому ответь, пожалуйста: тебе бы понравилось?
    - Мне нравится все, что делает мое златокудрое чудо счастливым, - улыбнулся Оду. - Так что можешь рассказывать обо всем, о чем тебе захочется. Кстати, может, нароешь что-нибудь новенькое и интересное.
    - Запомню. Понимаешь, я не хочу причинять тебе зла, даже если случайно. То есть…
    - Все, Хеме, замолчи! Ты сейчас пустишься в объяснения, начнешь уточнять, запутаешься… Умоляю!
    - Понял, заткнулся.
    - А у меня к тебе встречный вопрос: как ты отреагируешь, если я заведу любовника?
    - А что, есть кандидаты? – улыбнулся я.
    - Пока нет. Но, в будущем… Не исключено. Ты так приохотил меня к постели, что, возможно, мне станет любопытно… И вообще… Но теперь ты пытаешься увильнуть от ответа.
    - Вовсе нет. Если все будет здорово – буду рад. Если нет – утешу. И я был бы не прочь на него взглянуть. Познакомиться. Может, мне захотелось бы заняться любовью втроем. – Последняя фраза вырвалась у меня сама. Я даже не успел сообразить, что говорю. Мне такая мысль раньше и в голову не приходила. И опыта секса втроем у меня не было. Но, сказав это, я понял, что действительно этого бы хотел. С Оду.
    - Вот почему мне кажется, что эту реплику должен был сказать я?
    - Потому что у тебя имидж холодного циника. Хотя на самом деле ты романтик.
    - Романтик?! Я? – Если возмущение в голосе Оду было наигранным, то удивление – неподдельным. – Я прагматик. А вот ты – романтик. Только передержанный.
    - Передержанный – это как?
    - Как сыр. Есть сорта сыров, которые выдерживаются не один десяток лет. И их вкус уже не похож на вкус молодого сыра. И, тем более, творога. Но все равно он, по сути, творог.
    - Ну спасибо!
    Через некоторое время я, действительно, встретился с Теодором. Я по нему, однако, здорово соскучился! Сравнивать его с Оду, было, конечно, бессмысленно. Вообще сравнивать нравящихся тебе любовников бессмысленно, это как решить, что больше нравится: холодный ростбиф или миндальное пирожное. Вкусно одинаково. А Оду не был просто моим любовником. Он был… Другом, возлюбленным… Он был моим Оду. А свидание с Теодором было восхитительным. Страстным, бурным и затянувшимся. В конце концов, я просто вырубился. И проснулся от неприятного шороха. Это Теодор, не просыпаясь, повернулся на своем конце кровати. Понятно. Я тихо встал, оделся и ушел, поцеловав его на прощание в мягкие, соблазнительные губы. Он даже не проснулся. Я быстро вернулся домой, принял душ и с наслаждением растянулся на родной постели. Все-таки, спать я предпочитаю один. Оду, как всегда, исключение.
    О своем приключении я Оду, конечно же, сообщил. Констатировав, что ничего новенького не вынес. Обычный разговор. Все-таки, как здорово, что мы не ревнивы!
    А через какое-то время Оду, пряча чертенят под ресницами, сообщил, что завел любовника. И как я отнесусь, если он нас познакомит. Не знаю, что больше владело Оду, когда он совершал этот шаг: любопытство, чувственность или желание оказаться не хуже меня. Я имею в виду, почему он решил c кем-то переспать. Потому что предложением знакомства я был обязан в основном его любопытству. Двойному. Ему было любопытно и как это – любовь втроем, и как я себя поведу. Мне, признаться, все это тоже было любопытно. Нет, нашу любознательность – да в мирных целях! Давно бы уже райская жизнь наступила, хотя бы на нашей отдельно взятой планете.
    Где и как он познакомился с Конрадом – так звали его пассию – Оду не рассказывал. Да мне и не было особенно интересно. Гораздо интереснее было другое: чем он привлек Оду. Так что, сидя в его гостиной, болтая о пустяках и потягивая вино, я с нетерпением (надеюсь, хорошо скрываемым), ждал гостя. Который, появившись, наконец, на пороге гостиной, на мгновение замер. Оно и понятно: он явно был настроен на интимное свидание и был удивлен, обнаружив еще и меня. Оду, как ни в чем ни бывало, представил нас друг другу – запросто, по имени - предложил Конраду сесть и налил вина.
    Внешность Конрада не представляла ничего необычного. Среднего роста, довольно плотного сложения. Правильное, достаточно красивое лицо с темными бровями и большими глазами, скорее карими, но очень необычного оттенка: они напоминали темные, уже перезрелые вишни и имели тот же глухой, матовый блеск. Фарфорово-белая кожа. Крупный решительный рот. Подстриженные спереди каскадом слегка вьющиеся волосы цвета красного дерева. Но я понял Оду. Конрад был очень сексуален. И вовсе не потому, что пришел сюда с определенным настроем. Мощная, темная, древняя сила. Чувственность в прямом смысле этого слова. Именно сексуальность, а не соблазнительность. С ним не хотелось флиртовать, его не хотелось очаровывать, соблазнять. С ним хотелось трахаться. Такому нельзя научиться, с этим вообще ничего нельзя сделать. Это дано кому-то, как абсолютный слух. Наверное, что-то на уровне феромонов. Для чего это было дано ему – не ясно. Может, вообще случайность или неожиданный побочный эффект. Или кто-то из моих старших коллег решил пошутить.
    Оду вместе со своими чертенятками поглядывали на меня, пока мы все вели чинную светскую беседу. Я своим взглядом выразил одобрение. Оду усмехнулся. Конрад, несмотря на первоначальное смущение, быстро освоился. И, время от времени, кидал на меня заинтересованные взгляды весьма определенного свойства. Видимо уверенный, что я их не замечаю. Догадывался он, что мы с Оду задумали, или его интерес ко мне был спонтанным – судить не берусь. Один этот его взгляд я перехватил и, улыбаясь, удерживал, пока Конрад не смутился и не опустил глаза. Оду обратился к своему гостю:
    - А что это ты сидишь в перчатках? Их вполне можно снять.
    Конрад растеряно посмотрел на свои руки, затем перевел взгляд на нас с Оду. Кажется, он только сейчас заметил, что мы-то с самого начала были без перчаток. Кивнул, отставил бокал.
    - Я тебе помогу, - промурлыкал Оду своим неподражаемым бархатным голосом. С такой интонацией, после которой ты готов сделать все: разрешить снять с себя перчатки, дать себя раздеть, раздеться сам посреди многолюдного собрания и вообще натворить массу глупостей.
    Оду взял руку Конрада и, вкрадчиво ее поглаживая, начал медленно стягивать перчатку. Зрелище было… очаровательным. Ласковые, завораживающие движения тонких белых пальцев. И я знаю, как они ощущаются через тонкую лайку. Они упоительны. В паху разлилось приятное тепло. Я устроился поудобнее и стал наблюдать. Честно говоря, не думал, что впечатление окажется таким сильным. А ведь мы еще и не начали!
    Сняв обе перчатки, Оду, продолжая поглаживать его руки, сказал уже немного порозовевшему Конраду:
    - Я хочу тебя поцеловать.
    Конрад с удивлением на него посмотрел, потом перевел взгляд на меня. Пожалуй, растерянный.
    - Не волнуйся, - рассмеялся Оду, – моего друга трудно чем-нибудь смутить. – Как он при этом на меня посмотрел! Провокатор проклятый!
    Поцелуй был долгим. Так вот как выглядит Оду во время поцелуя! Так наклоняется, вытягиваясь, шея, так двигаются губы, оставляя почти неподвижной гладкую округлость щеки, так соскальзывают с плеча волосы… Как красиво! И как безумно соблазнительно! Потом Конрад встал и решительно подошел ко мне.
    - Это правда, что вас трудно смутить? – спросил он с вызовом.
    И не успел я хоть что-то ответить, как он уселся ко мне на колени и поцеловал. Целовался он весьма умело. Затем, отстранившись, внимательно меня осмотрел, все еще продолжая обнимать за шею:
    - Смутить, похоже, действительно не удалось, - заключил он. – Но, - он выразительно подвигал бедрами на моих чреслах, - зато…
    Оду смотрел на нас горящими глазами, чертенята выскочили наружу. Ему, похоже, это тоже понравилось. Так что остаток вечера прошел, как говорится, на ура.
    Несмотря на свой темперамент, Конрад оказался довольно заурядным любовником. Он был уверен в своей неотразимости и опытности, но ему не хватало утонченности, воображения, чувства юмора. Ну, нельзя же быть совершенно серьезным в такой абсурдной ситуации! В общем, одноразовый такой мальчик. Или с ним надо много заниматься – если ты всерьез увлечен. Дело, в общем, не в нем. Оду. Как он был прекрасен! Как великолепно его тело в движении! Я просто умирал от восторга, глядя на то, чего не мог видеть никогда, только чувствовать. Изящная и сильная линия спины, когда он изгибается в экстазе, взметая вверх, а затем роняя на ноги длинные светлые волосы; нервные и чуткие руки, ласкающие чье-то (абсолютно не важно, чье) тело, принимая его в себя; стройные напряженные бедра… От этого зрелища невозможно было оторвать глаз – и невозможно было просто смотреть. Оду смотрел на меня так же: с восторгом и вожделением. Шоу, которое мы устроили друг для друга, было великолепно. Конрада мы, конечно, измотали вконец. Каждый из нас хотел попробовать (и показать другому) различные варианты, а поскольку ситуация не способствовала долгому существованию в роли зрителя, который вскоре становился еще одним участником, то… Нет, право, здорово! Когда Конрад уполз, мы еще некоторое время умеренно развлекались, одновременно делясь впечатлениями и осыпая друг друга восторженными комплиментами по поводу увиденного. И решили, что эксперимент прошел удачно и неплохо бы подобные свидания время от времени повторять.

    Вскоре, правда, нам стало не до того. Все началось в одно весьма обыкновенное утро, когда мой шеф-нейрофизиолог вызывал меня к себе и обрадовал сообщением, что наша заявка на международную конференцию принята. Но не успел я порадоваться вместе с ним, как был огорошен продолжением:
    - В течение месяца надо прислать тезисы. Вы этим и займетесь.
    - Почему я?
    Шеф пожал плечами, не считая нужным вдаваться в объяснения, понятные, с его точки зрения, и младенцу: идея эксперимента была моя, и шеф дал мне полную свободу действий. Хотя, конечно, я постоянно держал его в курсе, все показывал и обо всем советовался. Как раз позавчера я получил обсчет результатов от наших математиков и собирался написать полный отчет по всей работе, со сводной таблицей данных и своими комментариями и предположениями, чтобы отдать шефу. И вот на тебе! Я покорно вздохнул и пошел к себе.
    Легко сказать: написать тезисы! Наша заявка была подана более полугода назад, когда мы нарыли одну очень интересную штучку. И продолжали работать, исследования были полностью завершены недели три назад. И написана заявка была по принципу: "некоторые особенности, наблюдаемые при воздействии некоторых факторов и т.д." Общо, общее не бывает. Кстати, писал заявку шеф, я ее в глаза не видел. Теперь придется ознакомиться. Но это мало что даст. Тезисы надо писать по уже готовой работе. Которой нет. То есть, мне сейчас предстоит не просто подготовить полный отчет, включая новые данные, полученные за последние полгода, но уже не только (и, похоже, не столько) для шефа; но и для себя; на его основании написать здоровенную статью, пусть и вчерне; и только уже потом писать тезисы. Кошмар!
    Дело в том, что я не люблю писать. Терпеть этого не могу. Родить идею, придумать эксперимент, разработать методику и технологию, проводить сами исследования, включая довольно нудную работу фиксации результатов, обрабатывать их, на ходу соображая, каких специалистов для этого привлечь, искать литературу по теме, сделать выводы и обсудить их – да пожалуйста! Легко и с удовольствием. А вот переводить все это, включая собственные мысли, на бумагу, то есть на дисплей (на диск) – не люблю. И не очень умею, если честно - совсем не умею. С первой же буквы начинаю "тупить". Даже самые крохотные статьи, содержащие, помимо сведенных в таблицы данных (вот это я хорошо умею), собственные предположения, давались мне большой кровью. Впрочем, на должности ведущего специалиста от меня их требовали редко. И я всегда писал их долго, мучительно, а потом, когда мне удавалось хоть как-то изложить свои мысли, парился по поводу вопиющего несовершенства стиля, бесконечных "были" и "замечено, что", повторявшихся по нескольку раз на строчке. Пару раз шеф просто отставлял меня в сторону, скачивал себе недоделанный (с моей точки зрения) файл и удалялся, бурча на ходу, что со мной явно перемудрили, и мой перфекционизм может достать кого угодно; и что если меня прельщают лавры литератора, то я ошибся адресом: здесь исследовательский институт, а не литературная академия. Я надеялся, что и дальше от меня больших работ не потребуют – это не мое дело. Оказалось совсем не так. Я что же, теперь обречен буду заниматься еще и писанием научных работ? Всю оставшуюся жизнь? Если только не стану (что крайне маловероятно) таким большим боссом, что буду только придумывать и делать, а приводить в подобающий вид будут другие, так что мне останется только небрежно подправлять стиль и ставить свою подпись. Катастрофа!
    И мне пришлось заниматься написанием огромной серьезной статьи. Если учесть, что на эту работу специального времени мне не отводилось – сам шеф писал быстро и легко, написание статьи требовало от него ровно столько времени, сколько нужно, чтобы быстро ее набить на клавиатуре и почему-то считал, что и всем остальным – тоже. То есть, что мне нужно несколько часов, чтобы написать, и еще один час, чтобы оформить тезисы. Чем я вполне могу заняться как-нибудь вечерком. Мое участие в работе лаборатории не останавливалось. Если учесть, что генетики меня тоже нагружали, с моего согласия, по полной… До меня впервые дошло, какую я совершил ошибку, согласившись на работу сразу в двух лабораториях. Словом, месяц, отведенный мне шефом, я почти полностью провел в институте. Включая выходные. Даже несколько раз оставался ночевать у себя в кабинете – зачем, спрашивается, ползти домой в третьем часу ночи, если в шесть утра крайне желательно быть снова на работе? Вся светская жизнь, естественно, была отринута (не без удовольствия, признаться). Так что пара коротеньких партий в бильярд с Оду, несколько встреч с ним в обеденный перерыв и лишь один вечер, проведенный вместе. Тут не до пикантных экспериментов.
    А когда тезисы были написаны, одобрены шефом и отосланы, и я, отоспавшись, был готов к нормальной жизни, аврал наступил у Оду. Сначала ему надо было срочно составить комментарии к какому-то новому закону, касающемуся внешних инвестиций, и написать проект соответствующих подзаконных актов, потом приехала очередная делегация, приемом которой ему надо было заниматься. Теперь он ночевал на работе. И когда у нас, наконец, выдались полтора общих выходных дня… то оказалось, что это прощальный подарок судьбы. Потому что наутро, когда я, чуть позже обычного и еще очень сонный, пришел в лабораторию молекулярной генетики с весьма слабым желанием немного поработать, то мне сообщили, что завлаб нейрофизиологии меня уже час, как разыскивает, мечет зарницы и мне не следует его злить. Мне дается час времени, чтобы разобраться с чужим (для генетиков, естественно) начальством, после чего быстренько включаться в работу. Я отправился выяснять, что стряслось, на ходу строя самые чудовищные предположения: запорол последнюю серию исследований, потерял важные файлы, не отключил позавчера оборудование перед уходом (очень уж торопился) и оно сгорело. Но все оказалось еще хуже. Мне совершенно будничным тоном (куда делись обещанные зарницы?) было сообщено, что конференция назначена на… словом, через три недели, так что мне следует начать к ней готовиться. Потому что, оказывается, на нее поеду я, причем один. Не просто один от лаборатории (я-то был уверен, что полетит шеф), а вообще один. Как автор представляемой работы. Как единственный представитель родной планеты на этой конференции. По-моему, я не упал в обморок от ужаса только потому, что еще не совсем проснулся и соображал с трудом.
    Осознание пришло после. Когда я вернулся, генетики (ребята более душевные, чем нейрофизиологи) дружно ахнули, глядя на меня, и наперебой стали предлагать сесть, лечь, выпить, выматериться и рассказать, что такое учинил этот монстр Вотис (это завлаб нейрофизиологии – Публий Вотис). Я сначала от души выругался, затем сел и рассказал. И что же?! Вместо сочувствия я получил поздравления. И внятный намек, что пора бы и за работу приняться, а вот большой отчет мне милостиво разрешат сдать после возвращения с конференции: "Мы же не звери!" Успокоили. "Большой отчет" – это еще одна статья, от которой я надеялся отвертеться.
    Я был в панике. За три недели – начисто написать статью, подготовить устный доклад по ней, внятные иллюстрации… Это просто невозможно! Ну, ладно, с этим я, худо-бедно, как-нибудь справлюсь. Но мне же надо не просто представить материалы – кстати, за неделю до начала конференции самое позднее, так что на доведение статьи до ума у меня только две недели, а, точнее, полторы – мне ведь еще и выступать надо! Это то, чего я просто не могу. Даже когда на собрании лаборатории мне надо в чем-то отчитаться, я, видя два десятка направленных на меня глаз, начинаю сбиваться, забывать слова, терять мысль и не в состоянии ответить на половину задаваемых вопросов. Не могу вспомнить ни одной формулировки, правильно дать ссылки. Само сознание того, что на меня смотрят и меня оценивают (мои знания, мой ум, в конце концов!) вызывает у меня полный ступор. Это при том, что народу немного, все знакомы и относятся ко мне, в общем, доброжелательно. Если речь идет об институтской конференции, то я весь день не очень в себе. А когда мне приходилась выступать на паре-тройке международных симпозиумов, которые проходили у нас… Нет, я все-таки, в конце концов, собирался, и свой текст проговаривал вполне внятно. Но ведь это происходило здесь, дома, где в зале было полным-полно знакомых лиц, и те же Публий с Феоном (моим вторым шефом, генетиком) были рядом. А тут! Огромная аудитория, состоящая из совершенно незнакомых людей. Ученых, известных и заслуженных, многие из которых – величины мирового значения. А ведь среди них немало представителей совсем других научных школ, тех, кто придерживается противоположных взглядов. И мальчишка, о котором никто никогда и не слышал, будет рассказывать, что обнаружил нечто совершенно особенное, заставляющее пересмотреть прежние представления? Да ничего он не сможет рассказать! Будет стоять столбом, красный, как вареный рак (или белый, как мел – тут уж не знаю), хлопать своими пушистыми ресницами и молчать. В лучшем случае, мычать что-то нечленораздельное. Да я же язык забуду! Не родной, все-таки. Кстати! Статью же еще перевести надо будет. И никакая программа, увы, это сделать не может, даже специальная – слишком специфический язык. Плюс мой весьма своеобразный стиль, от которого любая программа или вылетает, или пытается править все подряд. Может, попросить кого? Нет, это ни в коем случае нельзя, это позор. Но время!

    В тот день я не был способен ни на что. И от сознания, что потерял целый день, и времени у меня просто нет, паниковал еще сильнее. Публий ничего этого не понимал и помогать, хотя бы морально, не собирался. Вечером следующего дня я отправился к себе домой, где, давясь от отвращения, сжевал какой-то салатик, выдул пол-литра воды, влил в себя две чашки крепчайшего кофе с добавкой коньяка и устроился перед ненавистным компом с грудой распечаток и коробкой шоколадных конфет. К утру статья была на треть готова, сразу на двух языках. Еще чашка вышеупомянутого напитка, стакан лимонного сока (от конфет уже тошнило – я умудрился сожрать всю коробку) – и вперед, к трудовым подвигам на благо науки. Нормальный (то есть, удлиненный почти вдвое) рабочий день: с утра – генетики, потом – нейрофизиологи; затем - кусок мяса, много воды, опять кофе с коньяком – и комп с шоколадом.
    Через неделю я написал, отредактировал и отослал все, кроме текста доклада. Послав всех, взял выходной, принял снотворное и продрых почти до следующего вечера. Проснулся, потянулся, принял душ… И отступивший на время страх накинулся на меня со всей, накопленной за неделю, силой. Теперь уже не достаточно рациональный страх не успеть. Я не мог себе представить, как я буду выступать. Я же ничего не знаю! Мало ли что нашептала моя игривая фантазия! Это мне, ослепленному своей идеей, результаты исследований кажутся однозначными, а выводы – железными. Я ведь на самом деле недостаточно копался в литературе, не в курсе многих новых наработок. И материал для столь глобальных выводов недостаточный. Такая сырая работа хороша для студента, а я строю из себя серьезного ученого! Меня просто затопчут. Мне страшно. Мне вообще страшно туда лететь. Я никогда даже родного города не покидал. Я ничего не знаю. Надо было хоть прочитать что-нибудь о том месте, куда собираюсь. Вообще, надо же еще собраться! Что хоть с собой брать, кроме нотебучины? Я метался по квартире, потом решительно достал сигары. Вообще-то я не курю. Но, иногда, под настроение, в качестве аккомпанемента к хорошему алкоголю и приятной беседе или любимой музыке, с удовольствием выкуриваю сигару. Или вот как сейчас, когда тревога зашкаливает и мозги в кучку не собрать. Вроде как переключает.
    Так меня и застал заглянувший вечерком Оду: в утреннем халате, с сигарой в зубах, мотающимся от окна к креслу и обратно. Кажется, он напугался. Потому что схватил меня за плечи и пару раз сильно встряхнул:
    - Хеме, что случилось?
    Я стал объяснять. По мере рассказа в голове немного прояснилось, во всяком случае, я смог разделить свои страхи. Убрать откровенные глупости типа того, что мое сообщение – полная лажа. Оду слушал внимательно, чуть сдвинув брови и честно пытаясь меня понять. Он очень старался. Потому что для него моя ситуация (я это прекрасно понимал) была бы только поводом для радости: возможность и показать себя во всей красе столь высокому собранию, отстаивая свою правоту; и завести множество интересных и нужных знакомств; и побывать там, где никогда не был – там ведь столько нового и интересного. Какие перспективы! Не говоря уже о том, что сам факт того, что меня посылают на эту конференцию, говорит, что у меня очень хорошие карьерные перспективы: абы кого у нас никуда не посылают. Но он понял. А мне стало стыдно. Не за то, что он видел меня в таких растрепанных чувствах, а за то, что волнуюсь тогда, когда следует радоваться. Ну да, я ригидный, я боюсь всего нового. В жизни. В мыслях – не боюсь. Когда мне пришла в голову совершенно безумная идея, из которой вышла эта проклятая работа, мне не было страшно. И мне было плевать на авторитеты. Потому что это была только мысль. И авторитеты были только идеями, а не конкретными людьми, освященными статусом и регалиями. К тому же, многие уже давно покойны. А вот представив конкретных живых людей - солидных, опытных, мудрых и, по определению, непогрешимых - я испугался.
    - Я могу тебе чем-то помочь?
    - Чем?! – взвился я. – Выступить вместо меня?!
    - Тебе было бы спокойнее, если бы я поехал с тобой?
    - Конечно! А разве это возможно?
    - Попробую. А сейчас – давай-ка в ванну. Ты весь провонял этой гадостью. Так что тебя надо как следует отстирать. И выполоскать. Это сложно, но я тебе помогу.
    А на следующий день Оду прислал мне сообщение, что все улажено, и он сможет полететь со мной. И мне сразу стало спокойнее. Так что я смог написать доклад и наполовину подготовил иллюстративный материал к тому времени, как мой друг, сияющий, словно получил новый пост, нарисовался в дверях моего домашнего кабинета.
    - Ты действительно летишь со мной?
    - Да. Только, если ты хочешь вместе вернуться, тебе придется задержаться дня на два-на три. Моя командировка рассчитана на неделю.
    - Какая командировка? У тебя же там никогда не было никаких дел! Ваша контора занимается совсем другим!
    - Откуда ты знаешь, чем занимается наша контора? У нас там тоже могут быть дела. Ну, скажем так: у нашего ведомства там есть дела, которыми можем заниматься и мы.
    - Не могу вообразить, какую умопомрачительную интригу тебе надо было провернуть, чтобы добиться этой командировки! Расскажи!
    - Увы, к сожалению, интриговать не пришлось. Я просто посмотрел, можно ли найти повод мне туда смотаться, и, обнаружив, пошел к шефу и попросил.
    - Неопровержимо доказав, что без твоего присутствия вся наша внешняя политика пойдет насмарку? – недоверчиво спросил я.
    - Нет, на такую наглость не способен даже я. Я просто честно ему сказал, что мне очень надо быть там в это время и что нашел вполне приличный предлог. Питер любит, как и все хитрые политические лисы, изображать простого честного парня. Так что моя искренность его подкупила.
    - Настолько, что он даже не спросил, зачем тебе это надо?
    - Разумеется, спросил. И я со всей прямотой ответил.
    - Что?
    - Правду, естественно. Что ты летишь туда на конференцию, и я хотел бы составить тебе компанию.
    - И что, он… - я растерялся.
    - Понял, почему? Конечно! Он же не идиот.
    - То есть, по сути, ты признался ему, что мы…
    - Не на словах, разумеется. У нас, знаешь ли, не принято называть вещи своими именами. Корпоративная культура не поощряет.
    - Но, тем ни менее… А как же безупречная репутация?
    Оду рассмеялся:
    - Безупречных не бывает. Это истина, и уж ее в политических кругах знают назубок. И стоит кому-то выдвинуться, тут же начинают искать компромат. В настоящем, в прошлом. На всякий случай, превентивно, так сказать. Так что стараться быть безупречным – глупо.
    - Это я понимаю. Всегда считал, что именно поэтому ты и выкидываешь время от времени всякие пенки.
    - Не без того. Но они явные. А будут искать, - Оду сделал страшные глаза и произнес трагическим шепотом: - тайну. Вот и пусть ищут. И найдут. Вполне себе тайна. Достаточно темная, чтобы никому не хотелось искать что-нибудь еще. И самая невинная из всех возможных. Которую еще и повернуть можно как угодно, хоть в плюс, хоть в минус.
    - Прости, но я, кажется, теряю нить.
    - Все просто. Самое ужасное, что нароют, когда захотят искать, это то, что у меня есть любовник. Но какой! Супер! Талантливый ученый, что очень круто, к тому же первый красавец.
    - Не понял.
    - Ты что, не знаешь, что в неофициальном рейтинге по красоте ты признан лучшим среди элиты?
    Признаться, этого я действительно не знал. Но мысль Оду уловил. Мы элита. Элита в элите. Но даже внутри нее есть свои приоритеты. Очень четкие. И, согласно им, ученые – самый верх, самый элит (я имею сейчас в виду тупой перевод: "элит" - "верхний"). Суперэлита даже среди блонди. Элита в кубе. Если твой любовник принадлежит к этой элите, то ты крут. А если еще и принять во внимание "неофициальный рейтинг"… Черт возьми, я же это (ну, за исключением того, что я не просто очень красивый, а самый красивый) знал. Но мне никогда не приходило в голову сделать элементарный вывод: а я, на самом деле, крут. Вообще говоря, не такой и плохой вывод. А следующий логический шаг – крут настолько, что близостью ко мне можно хвастаться. Этот вывод, признаться, грел душу поменьше.
    - Так, выходит, ты связался со мной по расчету? – спросил я, конечно, шутя, но, признаться, мне стало как-то очень неуютно.
    - Хуже! По любви с расчетом!
    Я поверил. И потому, что хотел поверить, и потому, что это очень похоже на счастливчика Оду: поразительное умение совмещать приятное с приятным, получать бонусы с собственных кайфов.

  7. #7
    Свет чудный вижу вашими очами -
    Без вас бы одолела слепота.

    Полет занимал чуть более суток. Улетали мы ночью, так что сразу отправились спать. Спал я плохо. Какие-то шумы, неопределенные ощущения… Я постоянно просыпался и в результате проснулся невыспавшимся. С плохим настроением и дурными предчувствиями. Но Оду не дал им развиться. Весь день он меня развлекал, не отходя ни на шаг. Рассказывал байки и анекдоты, забавные (с его точки зрения, а иногда и с моей) сплетни, таскал по кораблю, что-то показывая. Представил своим знакомым, с которыми неожиданно встретился. Конечно, это же Оду! Сильно подозреваю, что он встретит знакомых, даже если окажется на необитаемом острове. Мы мило о чем-то трепались. Оду поволок меня на какое-то идиотское "развлекательное представление", мы пару раз перекусывали в этнических кафе, заглядывали в различные бары, прослушали лекцию о достопримечательностях Сэди – города, в который направлялись. В конце концов, у меня просто заболела голова от пестроты и быстрой смены кадров. Тогда мы устроились в уютном пустом баре, и Оду бестрепетно выслушивал в течение полутора часов мои рассуждения о сюрреализме (уж что меня подвигло на такую тему – не знаю). Словом, возможности думать и, следовательно, тревожиться, у меня просто не было. Было еще рано, когда Оду решительно отобрал у меня третий бокал вина, и мы отправились по каютам.
    - Спи спокойно, - усмехнулся Оду на прощание, - остановку не проспишь!
    Мне, после предыдущей полубессонной ночи, с головой, гудящей от обилия ненужных впечатлений, действительно удалось заснуть.
    Прибыли мы рано утром по местному времени и глубоко ночью по собственному. Нас встретил представитель посольства. Оду мгновенно напустил на себя официальный вид, так что под его ледяным взглядом мимо чиновник суетливо заткнулся, проглотив свои недоумения по поводу того, что мы останавливаемся не в резиденции, а в отеле. В этом отеле были забронированы номера для участников конференции. Вообще подобных отелей было три, но Оду выбрал тот, который находился почти за городом: "Я выяснил, там прекрасная территория и он стоит на берегу моря".
    Мы успели привести себя в порядок и выпить по чашке чая – на редкость, надо признаться, мерзостного. И я спустился в холл ожидать автобуса, который должен был отвезти нас на заседания. Оду тот же чиновник поджидал, чтобы везти в посольство. Как только я остался один, меня опять слегка замутило. Так что я, намериваясь отложить думанье и дерганье на как можно более позднее время, стал изучать интерьер, который был не впечатляющим, но достаточно прихотливым, чтобы можно было долго рассматривать детали, мысленно их описывая. Прекрасная, кстати, штука. Говорят, улучшает наблюдательность - ну, не знаю, а вот то, что занимает мозги – это точно.
    Краем глаза я пытался вычислить среди заполнившего холл народа своих коллег – но не мог. Все выглядели занятыми или озабоченными. Когда через десять минут не появился ни автобус, ни объявление, я начал слегка нервничать. Это потом я узнал, что, учитывая ранний час, смену времени и прочее, организаторы конференции специально прислали автобус позже, чтобы все успели. Но я-то решил, что опоздал или пропустил что-то! Когда автобус прибыл, мне уже, честно говоря, было не до окружающих красот. Чтобы успокоиться, я стал читать про себя потрясающе красивую поэму о Микеланджело (1). Сначала я механически произносил в уме английские слова, а затем углубился в завораживающий меняющийся ритм, смакуя развертывающиеся образы, парадоксы и оксюмороны. Я полностью отрешился от происходящего и даже, признаться, был слегка огорчен, когда нас доставили на место.
    Здесь была суета, знакомая по различным конференциям дома, с поправкой на большее количество народу и, следовательно, с большим шумом, усиленным многоязычием, и большей неразберихой. Регистрация, бейджики, документы, материалы, распечатки, диски, расписание, планы конгресс-центра… Я выяснил, что мой доклад назначен на утро послезавтра, в предпоследний день. Мелочь, а приятно все-таки узнать, что казнь откладывается. После регистрации - торжественное открытие "представительного форума" в огромном зале, с обязательными в таких случаях, видимо, везде и всегда пустыми и занудными речами о важности проблем здравоохранения и медицины (могло быть: математики, транспорта, экологии, борьбы с терроризмом etc.), а в президиуме сидят, обреченно покачивая головами, первые умницы Галактики. Я успокоился: ничто так не успокаивает, как неожиданное столкновение со знакомым абсурдом. Правда, ни одного знакомого по амойским симпозиумам лица я пока не видел. Ну, возможно, еще появятся.
    После этого официального безобразия начались пленарные заседания и различные секции. Нейрофизиология сегодня вообще не была представлена. Так что я заглянул к нейрохирургам, потом заинтересовался докладом педиатрической секции – обсуждалась генетическая природа одной из редких патологий новорожденных. Было ясно, что, с одной стороны, все безумно интересно, а, с другой – что мне сегодня здесь делать, вообще-то говоря, нечего. В каждой секции говорили на своем узкопрофессиональном языке. К психиатрам было бы неплохо заглянуть, но, увы, их заседания только завтра и, как назло, совпадают с генетиками, куда я не пойти уж никак не могу. Вот нейропсихология сегодня вечером – пожалуй, надо послушать. Так что первую половину дня я провел, как в старые добрые студенческие годы. Пока не заметил одну странность.
    То, что я был в одиночестве – понятно. Я здесь никого не знал, и меня никто. И, сначала, никто, кроме нескольких небольших компаний, явно приехавших вместе, ни с кем не общался. Но постепенно какое-то общение все-таки происходит. Кто-то что-то спросил, кто-то кого-то случайно задел, извинился… Я-то ни у кого ничего не спрашивал, сам разобрался, и никого не толкал. Но и ко мне никто не обращался. Хотя таких как я, неприкаянных, болтающихся от секции к секции из любопытства, в ожидании открытия "своей", было довольно много. И постепенно, я видел, начали порхать короткие реплики. Но не в мой адрес. Как будто меня здесь не было. Но сказать, что на меня вовсе не обращали внимания, было бы ложью. Обращали, и весьма. Сам факт внимания, даже чуть повышенного, к моей персоне мне был знаком. И относился я к нему спокойно: привык уже дома - все-таки, "неофициальный рейтинг"… Когда на тебя обращают внимание, на какое-то время выделяя из фона – это совсем не то, тогда на тебя смотрят в ожидании твоих действий и слов. Последняя ситуация, будь то экзамен, выступление и прочее, была для меня, как известно, всегда очень дискомфортна и, в зависимости от степени значимости, могла довести до паники. А когда мимоходом обращают внимание как на красивого мужчину – да пожалуйста! Любуйтесь, не жалко.
    Но сейчас происходило нечто иное: никто, по возможности, не садился рядом со мной, вообще не оказывался поблизости, при этом я постоянно ловил бросаемые на меня взгляды. Очень неожиданные: смесь восхищения, любопытства и брезгливости. В разных пропорциях, но в неизменном сочетании. Иногда брезгливость доходила до отвращения. Я, если честно, растерялся. Потому что ничего не понимал. Первая мысль была, что у меня что-то очень сильно не в порядке с одеждой или прической. Что-то там завернулось сильно, или грязь какая-то. Проще было бы представить, что я вообще голый или, скорее, в несвежем, заляпанном исподнем. Я бросился (то есть мысленно, конечно, бросился, на самом деле степенно прошествовал) в туалет, чтобы, придирчиво рассмотрев себя в зеркале, почти с отчаянием убедиться, что все нормально. Грешить на свой парфюм я тоже не мог: вполне традиционная (это у нас ею не пользуются) туалетная вода известнейшей фирмы, с легким ненавязчивым запахом. Можно было бы еще предположить, что я не чувствую в ней каких-то неприятных людям оттенков – но нет, у двоих из присутствующих я унюхал ее же. Но что-то во мне вызывало странную неприязнь окружающих, достаточно вежливых, что бы никак лично мне не давать ее понять, но слишком сильную, чтобы я мог ее не чувствовать. Больше того, я был стопроцентно уверен, что являюсь предметом обсуждения и пересудов.
    Я уже решил было, что у меня просто едет крыша от недосыпа и нервотрепки последнего месяца, как вдруг услышал брошенное мне вслед (и явно не предназначенное для моего уха, но у меня очень острый слух): "Голем". И мне все стало ясно. Вот кто я для них – Голем. Искусственно созданное чудовище. Подчиняющееся только своему создателю и смертельно опасное для остальных. Это была неожиданность, и неожиданность катастрофическая. Я допускал, что, как представитель элиты, могу вызывать раздражение, злость и даже ненависть у каких-нибудь домашних подонков, считающих себя незаслуженно обиженными. Но здесь, в собрании ведущих ученых мира! Которых ни я, ни любой другой представитель элиты (кроме каких-нибудь совсем уж отморозков, которые встречаются, увы, в любой среде) никогда не ставил ниже себя! Мне хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. "Умереть, уснуть", только бы не видеть этих взглядов сверху вниз, приправленных гаденьким любопытством; презрительных взглядов людей на мерзкое человекоподобное нечто; не видеть поспешно и смущенно опущенных век при попытке установить контакт глазами. Или закричать: "Вы не правы! Я хороший! И совсем-совсем безобидный!" И хоть бы кто-то знакомый, хоть один! Пусть даже не знакомый, просто кто-то, кто бывал у нас, даже если меня не помнит. Я-то, с нашей памятью, помню любое лицо. Чтобы просто кивнуть, бросить на ходу: "Добрый день!" Увы!
    Гордость и упрямство не позволили мне покинуть конгресс-центр тут же. С невозмутимым видом (уж что-то, а "держать лицо" мы надрессированы с младых ногтей), я провел, как и намеревался, вторую половину дня. К тому же, как было замечено в одном старинном романе (2), скрывать негативные эмоции легче, чем позитивные. Даже сделал пару пометок по поводу сообщения одного нейропсихолога. В другой момент я бы обязательно подошел к нему в перерыве, но не сейчас. И мне стало окончательно ясно: выступать я не буду. Просто не смогу предстать голым под этими взглядами.

    На обратном пути (кстати, рядом со мной никто не сел, а ехал ли я один утром – этого я просто не помню) я погрузился в рассматривание своих заметок, сделанных в течение дня. Вполне нормальное поведение, правда? Но когда я вернулся в свой номер… Меня не просто трясло, меня колотило. В буквальном смысле этого слова: колени ходили ходуном, зубы, как только я чуть расслаблялся, начинали ритмично клацать. И я уже ничего не соображал. Так что лишь с не знаю с какой попытки, переворошив весь багаж, смог найти сигары и закурить. После второй колени уже просто дрожали, а зубы постукивали изредка. Мне было жарко и душно, я снял с себя почти все и открыл дверь на балкон. Выйти на него я не решился: вдруг увидят. Вернувшийся Оду, обнаружив мечущегося в дыму меня, на этот раз не перепугался: видимо, попривык. Очень спокойно и даже буднично спросил:
    - Ну, и что так напугало тебя теперь?
    - Люди. Они все там меня ненавидят, - я сказал, что чувствовал, но со стороны это, наверное, попахивало паранойей. – Почему мне никто ничего не сказал?! Никто! Даже ты! Почему эта сволочь Публий не предупредил, уж он-то наверняка знал! Это просто подло, так подставлять!
    - И, все-таки, что произошло? – Оду попытался меня обнять, но я вырвался.
    - Мы им отвратительны! Понимаешь? У всех них я вызываю гадливость, они с трудом сдерживаются, чтобы не отвернуться! Они не считают меня человеком!
    - Но, согласись, они правы.
    - Нет! Я для них не просто не человек! Я нелюдь. Если бы я был монстром о шести ногах и двух головах, если бы я был мыслящим червем, даже если бы был роботом из железных ящичков с диодами вместо глаз, как в старинных мультиках – тогда они готовы были бы говорить со мной. Даже без снисхождения. Это не потому, что я просто другой, чем они, это не ксенофобия! Я для них нелюдь, чудище из страшных сказок, Голем! Не имеющее право на жизнь кошмарное существо, управляемое жуткой машиной! Олицетворение всех истинных и мифических грехов Амой, где попираются права человека и ставятся чудовищные эксперименты. Где элита презирает людей и держит их за мусор. Монстр, еще более отвратительный из-за своего облика сказочного принца! Такой оживший ужастик. Понимаешь? Или скажешь, что я окончательно сошел с ума и у меня бред?
    - Понимаю. Хотя ты и немного утрируешь, но, в целом, не могу сказать, что ты вовсе не прав. Нас действительно зачастую воспринимают так: человекообразные бесчувственные существа с железной логикой и уникальной памятью, захватившие власть на маленькой богом забытой планете.
    - Так почему ты мне ничего не сказал?!
    - А разве для тебя мои слова – новость?
    - Нет, наверное… То есть, я знал, что такое мнение существует. Циркулирует в обществе, так скажем. Вообще. И поддерживается нашими политическими недругами. Но что здесь, на конференции, где обсуждаются научные проблемы! Если мы – чудовища, зачем нас приглашать? Я не ожидал, что каждый, увидев меня, тут же бросится обнимать от полноты чувств. Но такого… И никто даже не подумал предупредить!
    - Ну, если бы я тебе хоть намекнул, ты бы точно сюда не полетел. И, потом, никому, по-моему, не могло придти в голову, что ты воспримешь это так трагически. Мне, во всяком случае, не пришло. А уж Вотису твоему – и тем паче.
    - А как же вы… с этим живете?
    - Молча. Кто-то просто не замечает или не обращает внимания – от той же, упомянутой тобой и вовсе не мифической высокомерности, свойственной, признайся, вообще элите и тем более блонди. Кто-то, как я, например, доказывает, что мы достаточно вменяемы, можем быть приятными и с нами можно и даже нужно иметь дело.
    - Но у меня нет ни сил, ни желания, ни времени что-то доказывать! Я не буду выступать.
    - То есть как?
    - Просто не буду. Перешлю свое сообщение - и все. Извинюсь, скажу, что внезапно заболел. Монстр подышал человеческим воздухом, поел человеческой пищи и занемог. И вообще издох, то-то радость!
    - Хеме, у тебя истерика. И теперь ты действительно несешь бред. Ты не можешь отказаться от выступления.
    - Могу, что мне мешает?
    - А последствия? Ты хоть представляешь, что за этим последует?! Что будет, если ты вернешься, не сделав этого своего сообщения?
    - Прекрасно представляю. Ну и что! Если моя реакция ненормальная, значит у меня и впрямь в мозгах что-то кардинально не так. И я действительно не имею право на существование. А если ситуация поправима – ну, прочистят мозги, стану нормальным. Тебе же лучше: трахаться буду так же, а тревожных раптусов не устраивать.
    Кажется, теперь Оду испугался. Потому что бросился ко мне, обнял, очень сильно, затем крепко сжал мне голову руками, глядя прямо в глаза. Взгляд был растерянным и испуганным:
    - Хеме, опомнись! Что ты несешь?! Как ты мог такое подумать!! Мне не нужен нормальный красивый идиот! Мне нужен ты, с твоими загибонами, и этими тревожными… как их?
    - Раптусами.
    - А что это?
    - Ну, то, что ты называешь истерикой. Пойми, это не каприз! Я не могу! Не могу!! Ты что, думаешь, они будут нормально слушать, как мерзкое чудище будет рассказывать им о работе человеческого мозга?! О том, что происходит с медиаторами в их corpus striarum? Они же будут думать, как всякие мерзкие полумашины копаются в мозгах несчастных людей, исполняющих роль лабораторных мышей! И никакие мои пояснения, никакое представление дизайна исследования их не убедит! Да я слова сказать не смогу. Не в свою защиту, в защиту работы, хотя бы ее корректности! Я не смогу стоять перед ними, пойми!
    - Конечно, лучше безвременная гибель.
    - Лучше! Быстрее, по крайней мере!
    - Так. Все. Хватит. Ты уже действительно потерял способность мыслить здраво. У тебя есть какое-нибудь успокоительное?
    - Откуда?
    - Ну, ты же у нас врач. Мог бы прихватить с собой.
    - Не прихватил.
    - Ну, тогда… - Оду подошел к бару, открыл его, достал какую-то бутылку и налил полный стакан. – Выпей.
    - Что это? – Я с опаской смотрел на прозрачную желтоватую жидкость.
    - Местный алкоголь, весьма крепкий.
    - Зачем?
    - Ну, раз успокоительного у нас нет, придется использовать подручные средства. Ты же сам как-то говорил, что алкоголь… сильное успокаивающее, так?
    - Что он мощный анксиолитик.
    - Во-во. Так что давай, пей.
    В словах Оду было рациональное зерно. Нельзя не признать, что тревога у меня зашкаливала. Так что я взял стакан, принюхался. Пахло не очень.
    - Пей, - сочувствующе сказал Оду. – Не супер, но пить можно. Лучше здесь все равно ничего нет. Местное бренди – та еще гадость. - Я сделал маленький глоток. – Больше, больше. Давай, пей!
    После двух больших глотков внутри стало тепло, а вскорости и трясти стало поменьше.
    - Лучше? – улыбнулся Оду. Я был вынужден признать, что да. – Тогда – к делу. Сегодня ты достаточно поработал на имидж горячо любимой родины, теперь можно и на свой собственный. Ну-ка, неси сюда чемоданы! Ты взял партикулярную одежду, как я советовал?
    - Да. А при чем тут?...
    - Ты же хочешь выглядеть как человек, я правильно понял? Ну, так… Сейчас глянем, - мой друг стал перебирать вещи, скептически фыркая. – И это – все? Твоя страсть к карнавалам убийственна.
    - Почему карнавал?
    - Потому что больше тебе в этом – он кивнул на распотрошенный чемодан, - идти некуда. Значит, так: я сейчас смотаюсь в магазины, они тут при отеле есть, весьма приличные. Дерут, правда… Куплю все, что надо, ты оставайся пока здесь.
    - Зачем? Я с тобой.
    - Не стоит, чтобы кто-то видел тебя в таком состоянии. И потом рассказывал, как ты спешно что-то покупал. Сиди уж, горе мое чувствительное.
    - А как ты сможешь купить… без меня? Надо же примерить…
    - Хеме, я знаю твое тело лучше тебя. А моему вкусу ты, надеюсь, доверяешь? – Я кивнул. – Ну и чудненько. Давай, допивай! – Я сделал еще один большой глоток, так что осталось лишь на донышке. Такую мерзость надо пить залпом. Оду долил мне еще до полного стакана. – Пока я хожу, все это выпить. И не кури больше. Да выйди на балкон, там все-таки воздух. И, кстати, очень милый вид. Так что пей, приходи в себя и наслаждайся местными красотами.
    Оду ушел, а я начал выполнять его распоряжения. Я и впрямь немного успокоился. Не знаю, что подействовало больше – алкоголь или спокойная уверенность Оду. Я впервые видел его таким: собранным и решительным. Забирающим себе ответственность, мягко и очень властно. И совершенно естественно. Мысль, что решат за меня, и делать ничего не надо, только расслабляться, была весьма приятна. Так что я вышел на балкон "наслаждаться красотами". А было чем. За весь этот сумасшедший день в Сэди я его не видел. Вообще не замечал, что вокруг. А вокруг…
    Прямо подо мной была лужайка с ярко-зеленой, словно светящейся травой, по которой были рассыпаны мелкие бледно-розовые цветы. Ее пересекали узкие извитые дорожки, выложенные плиткой того же оттенка, что и цветы. Далее еще были лужайки, с цветами и без, с клумбами – маленькими и большими, различных форм, полные таких цветов… Столь ярких, причудливых и разнообразных, что и представить невозможно. Еще узенькие дорожки, одна побольше, уже темно-сиреневая. Кусты, деревья, некоторые покрыты цветами, на некоторых плоды. Я никогда не видел столько зелени. У нас ведь вообще почти ничего не растет само, так что маленькие садики, домашние оранжереи да Ботанический сад. Ну и наши опытные участки. А здесь… Столько растений, сколько сейчас предстало моему взору, я, наверное, не видел за всю свою жизнь. А впереди, за невысокой стеной подстриженных кустов, было море. Серебристо-голубое, мерцающее и нежное. Не наше, темное и мерзко пахнущее сероводородом. Красиво. Нет, какое-то другое слово. Благодать. Наверное, оно про это. Я стоял, потрясенный. Я даже не рассматривал цветы и деревья, взгляд просто скользил, радуясь без осмышления. Здесь, оказывается, два солнца! Вечерело, и одно уже скрылось справа за деревьями, наполняя часть неба ярко-вишневым сиянием, а другое, почти передо мной, довольно быстро опускалось прямо в море, создавая невероятную игру красок. Море потеряло свой цвет, отражая желтые, оранжевые, лимонные полосы на ярко-синем.
    Я почти допил свой напиток, уже не казавшийся мне столь мерзким. Тем более что он свое дело сделал: я успокоился. Не то, чтобы я был полон оптимистических планов, что уверенно представлял себе, как послезавтра очарую всех и сорву аплодисменты. Успокоился настолько, чтобы не думать – ни о сегодняшнем дне, ни о завтрашнем, ни о послезавтрашнем. Слева появился месяц – ярко зеленый, как трава на лужайке. Несмотря на приказ Оду, я все-таки закурил еще одну сигару. Теперь уже – для удовольствия. Наслаждаясь приятной расслабленностью в теле (как же я был напряжен!), красотой этой чужой, но принимающей меня природы. И вкусом и ароматом табака во рту, ощущением легкого спазма бронхов при затяжке. Очень приятно, похоже на ма-а-аленький оргазм.
    Мой кайф прервал звонок в дверь. Я открыл ее, чтобы впустить высокого светловолосого посыльного из магазина, нагруженного кучей сумок и пакетов. То есть, я сначала так подумал. И только много секунд спустя понял, что это Оду. На нем были какие-то мягкие тапки на босу ногу с открытыми пальцами, рваные джинсы и очень яркая, пестрая рубашка навыпуск, с короткими рукавами, расстегнутая на груди. На плечи падали косички с вплетенными в них разноцветными перьями. И он еще говорил мне о карнавале!
    - Что, не признал?
    - Если честно, то нет. То есть, не сразу.
    - Решил быть незаметным.
    - Незаметным?! Так?!
    - Если ты, как всегда, не обратил внимания - то здесь так все ходят.
    Конечно, не обратил. Я вообще сегодня ни на что не обращал внимания, кроме собственных волнений.
    – Сейчас и тебя оденем, - Оду стал потрошить пакеты.
    Достал легкие светло-коричневые кожаные туфли, затем одежду и велел мне примерить. Я не без любопытства начал облачаться. Легкие коричневые брюки без складки; тоже довольно пестрая, но в сдержанной серо-желто-зеленой гамме рубашка; полотняная, натурального цвета куртка. Общий тон получился коричнево-бежевый. Я растрогался: Оду подобрал мои любимые цвета. Не те, в которые я одеваюсь – одеваюсь я по-разному – а те, которые я люблю. Которые успокаивают.
    - Ну вот! – воскликнул я расстроено. - Велико. Очень свободно.
    - Ты на панель собрался или на научную тусовку? Именно так одеваются ваши молодые ученые. Куртку не застегивай, верхнюю пуговицу на рубашке тоже. Ага. Теперь вот так, - он прихватил мои волосы сзади резинкой. – Посмотри. Ну, что?
    Из зеркала на меня смотрел высокий приятный молодой человек. Не очень знакомый, даже глаза приобрели оливковый оттенок вместо родного изумруда. Совсем не напоминающий фирменное изделие Танагры (я в который раз поразился своеобразному юмору маманьки). Да, если напрячься и вспомнить, народ на конференции был одет примерно так.
    - Здорово, - согласился я.
    - Замечательно. Теперь давай переодевайся – и купаться.
    - Купаться?
    - Ты когда-нибудь купался в море? Нет. Так что бери!
    Мне были вручены изумрудные плавки, цветастые штаны до колен и оранжевая футболка с изображением пальмы. Обуться предлагалось во что-то, напоминающее одновременно и римские сандалии, и ванные тапочки. В этом наряде я уже ни на что похож не был. Зато вполне непротиворечиво смотрелся рядом с Оду. Мы спустились вниз, и я вышел… туда, в сказку, которой любовался с балкона. Оно все было рядом, смотрело на меня, шуршало и пахло… Я стоял, одуревший от сенсорных впечатлений, с дурацкой улыбкой.
    - Пошли!
    Я пошел. Постоянно останавливаясь, трогая руками траву (а она разная: то жесткая и острая, то шелковистая, то мягко-упругая, как резиновый коврик), рассматривая и нюхая цветы, слегка касаясь лепестков, гладя стволы… И постоянно восклицая что-то восторженное. Оду наблюдал за мной со своей снисходительно-ироничной улыбкой. Ну да, он все это уже видел! В первый раз, небось, тоже обалдел.
    А потом было море. Большое и нежное, шелковое и мерно урчащее, абсолютно спокойное; и крохотные волны, с мягким плеском рассыпающиеся у ног сверкающими пузырьками. Оду вынул из кармана и протянул мне большую заколку-крабик ядовито-зеленого цвета: "Извини, других не было". Сам он подобрал какую-то сухую веточку и заколол ею свои косички. Каждый раз удивляюсь: Оду может одним движением закрепить волосы любым длинным предметом. Это при том, что волосы у него прямые и непослушные. Я, со своими локонами, по определению более удерживающимися в любой прическе, так не могу.
    А когда мы разделись и вошли в воду, она ласково нас приняла и позволила быть в ней. В ней можно было все: плавать, лежать, стоять, не касаясь дна, и качаться вместе с волнами. И мы плавали по сверкающей золотистой дорожке солнца, качались на волнах, ныряли (бедные волосы!), разглядывая полупрозрачных юрких рыбок… Я понял, что хочу остаться в море навсегда. Я всегда этого хотел, только не знал. Я был очарован.
    Когда мы возвращались, уже стемнело, но не сильно. Потому что месяц сиял своим изумрудным светом еще ярче, а неподалеку от него появились две почти полных луны, белая и кремовая. Какой богатый мир! Два солнца, три луны, море, в котором можно плавать, трава, цветы, деревья! С ума сойти! Как только мы пришли в мой номер, нам вкатили столик с ужином. Когда Оду успел!
    Ужин был вполне усреднено-традиционный, без всякой экзотики. Только местные фрукты. Оду достал из одной из сумок бутылку красного вина. Из тех, что я люблю.
    - Вот теперь можно спокойно поесть. Ты голоден, надеюсь?
    Этого я не знал. Вообще-то, если вспомнить, я ел более суток назад. По идее, должен был бы успеть проголодаться. После глотка воды я понял, что так оно и есть. Что я просто зверски голоден. А потом мы сидели на балконе, допивая вино и наблюдая за вполне явным передвижением лун по небу. Мне было почти хорошо.
    - К вопросу о завтра, - прервал молчание Оду. – Ты ведешь себя нормально. В смысле, как для тебя естественно. Фирменную морду "мы крутые" оставляешь дома. А твое собственное лицо очень подвижное и выразительное. На нем легко проявляются любые нюансы чувств. Причем не сами по себе, то есть ты прекрасно знаешь, что сейчас хочешь нарисовать на физиономии. Если тебя, конечно, не переклинит, как сегодня. Как я тебе завидую!
    - В чем? – я был удивлен.
    - Мне каждую морду лица надо долго тренировать перед зеркалом. И то набор не ах какой. А ты… С такими данными, как у тебя – в дипломатию или разведку. Что, в общем, почти одно и то же. Светским манерам я тебя обучил. Сколько сил потрачено, но того стоило. Так что проблем никаких. Да, кстати! Я тут тебе сигарет купил. Раз ты умеешь курить, - Оду не умел, да и не очень пытался научиться. То есть, технику знал, но не курил, даже когда я ну уж очень его соблазнял, - то неплохо там покурить, очень способствует коммуникации. Но сигары – это слишком… снобистски. А сигареты вполне приличные, я выяснил. С твоими любимыми отдушками.
    Я слушал уже вполне внимательно и вдумчиво. Оду меня убедил. Точнее, показал выход из ситуации, казавшейся мне клинчевой. Раз выход возможен, надо им воспользоваться. Я по натуре упрям. И из упрямства решил добиться успеха. То есть, чтобы на меня смотрели нормально, как на равного. О своем докладе я не думал: еще не скоро.
    Стало прохладно. Мы вернулись в комнаты, и я вдруг заметил, что все тело как-то неприятно стягивает. Опять начал психовать, что ли? Поделился своими опасениями с Оду, но он успокоил:
    - Это соль. Мы же купались. - Ну да, мог бы и сам сообразить. – Так что, давай-ка в душ. – Улыбка у него была плотоядная. Против чего я не возражал.
    Соль мы смывали друг с друга долго и старательно. Даже там, где ее, скорее всего и не было. Как же я по нему соскучился! Мы вернулись в спальню и долго и нежно ласкались, и я отдавался Оду, именно отдавался, страстно и восторженно я отдавал все: себя, свое тело, свою благодарность, свое восхищение, свою любовь. Мне хотелось вознаградить его за все: за то, что полетел за мной; за то, что легко и непринужденно вправил мне мозги, а, по сути, спас; за то, что он такой; за то, что он есть. Это не было платой, и не существовало никакого "гамбургского счета". Просто было. Счастьем. Разделенным.
    Когда, позже, он собрался уходить, я запротестовал:
    - Останься.
    - Спать пора.
    - Ну да. Просто останься. А то вдруг у меня начнется бессонница? – Я понимал, что слегка переигрываю в капризного ребенка, но мне почему-то так вдруг понравилась эта роль. Я уже засыпал, и мог позволить себе безответственность. – Обними меня, укрой собой. – Оду умел обнимать так, словно укутывать. – Ты – самое чудесное одеяло. Оду – одеяло. Теплое. Вот так, да. Положи руку вот сюда…
    - Мы же договорились!
    - Только положи. Ага. Мурр-р-р, - и я провалился. Наверное, в сон.

    Когда я проснулся, Оду уже был полностью одет и причесан.
    - Все-таки, сам проснулся. А я уж начал беспокоиться, что тебя придется будить. Давай, собирайся, завтрак уже здесь.
    После крепкого сна и контрастного душа я чувствовал себя вполне ничего, собранным и напряженным почти в меру. Мне удалось что-то прожевать, затем я начал одеваться в придуманный вчера Оду наряд. И, по мере того, как я его надевал, я все больше и больше волновался: до меня стало доходить, что мне сейчас предстоит. Посмотрел в зеркало – вроде, все нормально. Причесался. И вот тут успокоился. Вдруг. Похоже, сработал рефлекс: прическа, предложенная Оду, была той, которую я обычно делаю на работе, убирая волосы, чтобы не мешали. И знакомое ощущение плотно прилегающих к ушам волос просто ввело меня в знакомое рабочее состояние. Я прикрепил бейджик. Чуть небрежно, так что мое имя и фамилия читались полностью, а название страны оказалось прикрыто уголком воротника. Ну, бывает!
    Когда прибыл автобус, я сел около окна, намереваясь рассматривать по пути город. Мы ехали вдоль набережной, и, за полными цветов узкими газонами и низким парапетом было прекрасно видно море. Уже другое, чем вчера – зеленоватое, слегка волнующееся, сверкающее в свете двух встающих солнц.
    - Любуетесь? – Услышал я голос соседа (да, сегодня радом со мной кто-то сел).
    - Да, - улыбнувшись, я обернулся к нему. – Здесь очень красиво.
    - Да, природа здесь замечательная. – Моим соседом оказался немолодой господин, довольно смуглый, с подвижным лицом и отчетливой сединой в темных вьющихся волосах.
    - Я впервые вижу подобное, - признался я. – У нас природа очень бедная.
    - Про нашу такое не скажешь, но местные красоты все равно впечатляют. Особенно море. Вы уже успели искупаться, господин… Прошу прощения, но я не могу прочесть Вашего имени – пресбиопия, знаете ли, а очки в сумке…
    - Рауль.
    - Жорж, очень приятно.
    Мы поговорили еще о море и местных цветах. Мое присутствие его явно не напрягало.
    В конгресс-центре нас встретила прежняя суета, мы раскланялись, и Жорж направился по своим делам, а я по своим. Пока все шло так, как мы с Оду и рассчитывали: на меня не обращали внимания. То есть, не больше, чем на любого другого человека, попавшего в поле зрения. Взглядов, подобных вчерашним, я в свой адрес не замечал. Так что постепенно я даже забыл этот кошмар. Большую часть утра я провел на заседании генетической секции, и два доклада оказались безумно интересными. То есть, один был для меня просто откровением, а другой – крайне любопытным и мастерски поданным. Его автор, очень пожилой, если не сказать: старый, полный мужчина так красиво говорил! Великолепным, чуть старомодным литературным языком, с богатейшими интонациями, с интригующими значительными паузами. Он, наверное, блестящий лектор. Кстати, имя его мне было знакомо по некоторым весьма занятным публикациям – Джулиус Мэкс.
    В перерыве я подошел к тому, второму – крупному мужчине средних лет с наголо обритой головой. Я понимал, что рискую – но ведь невозможно все время играть в невидимку. Тем более что его наблюдения за проявлениями прицельно вызванных мутаций в третьем поколении были очень интересными. Он легко и благожелательно согласился ответить на пару моих вопросов, и мы, разговаривая, пошли прочь из зала. Ответы на вопросы как-то быстро перешли на обсуждение вообще темы устойчивости признаков. Мы вышли на террасу:
    - Вы не возражаете, если я закурю? – спросил он.
    - Прекрасная мысль, - согласился я и достал сигареты, мысленно возблагодарив Оду за предусмотрительность.
    Так мы стояли, курили и беседовали, к нам вскоре присоединились еще несколько человек, среди них одна дама, поглядывавшая на меня с явным интересом. Мой собеседник достал следующую сигарету, я учтиво поднес зажигалку. Он благодарно кивнул, наклонился – и замер. Я проследил его взгляд – он упирался в мой бейджик. Заметил! Ну что же, посмотрим. Через некоторое время мой собеседник все-таки прикурил и выпрямился. Было заметно, что у него на языке вертится вопрос, который он никак не решается задать. Наконец, он не выдержал:
    - Простите, но, как я увидел, вы с Амой. Это правда, что у вас все ученые… - он смутился, подбирая наиболее корректное слово.
    - Нелюди? – Улыбнулся я самой своей очаровательной улыбкой. Есть вещи, которые лучше говорить самому, чем ждать, когда о них тебе скажут другие. – Правда. Не все, конечно, но большинство. И среди людей редко встречаются наши граждане, чаще это приглашенные иностранцы. Дело в том, что населения у нас немного, и генофонд довольно бедный. И, к сожалению, склонность к наукам – очень редкая спонтанная мутация. Так что крутимся как можем. – Я опять улыбнулся.
    - Я знаю одного вашего генетика. Не лично, правда, но знаком и с его работами, и по переписке. Ларси.
    - Да, это мой шеф.
    - Но я не видел в программе ни одного заявленного от Амой выступления.
    - Это потому, что мой доклад – по нейрофизиологии.
    - Но я понял, что вы – генетик. Тем более, вы работаете с Ларси…
    - Генетикой я тоже занимаюсь. Дело в том, что, в свое время, когда я заканчивал учебу, мне предложили сразу два места. И в лаборатории молекулярной генетики, и в нейрофизиологической. Чтобы не погибнуть от голода в сомнениях, подобно ослу древнего философа, я выбрал сразу оба варианта.
    Мы рассмеялись. Тема инакости была исчерпана. Я заметил, что остальные слушали наш разговор с умеренным интересом, и, если, и стали поглядывать на меня с любопытством, то достаточно безобидным. Кажется, я выиграл.
    Остаток дня прошел во вполне нормальном рабочем режиме. Конечно, несколько раз я замечал те, вчерашние, взгляды. Но их было довольно мало, и я мог себе позволить их игнорировать. Или не игнорировать. Так что пару раз нахально подмигнул в ответ.
    Когда мы вернулись в гостиницу, я обнаружил Оду поджидающим меня на скамейке около входа – с теми же косичками и в еще более яркой рубашке, по лазоревому фону которой летали то ли попугаи, то ли колибри. Он улыбнулся, наблюдая, как я выхожу из автобуса, не прекращая беседы с Жоржем, но подходить не стал. Просто прислал мне сообщение: "Хочу купаться! Жду".
    Я поднялся к себе в номер, быстро переоделся во вчерашнее безобразие и предстал пред очами Оду. Их взгляд был одобрительным.
    - Судя по всему, день прошел нормально?
    - Да. Все оказалось до смешного просто. Но как ты догадался?
    - Знаешь, это, вообще-то, моя работа – догадываться, а, точнее, знать подобные вещи.
    Сегодня мы никуда не торопились и шли к морю не напрямую, а гуляя. А потом купались – в этот раз на пляже был народ, хоть и немного - валялись на песке, греясь в мягких лучах заходящих солнц и наслаждаясь безумной палитрой, в которую двойной закат превратил море, потом опять долго – я даже стал чуть замерзать – плавали и ныряли. Обсохнув и одевшись (стало свежо), я понял, что проголодался. Оду согласился, что пора.
    - Пошли, - и направился вдоль пляжа.
    - Куда?
    - Тут на берегу маленький ресторанчик. Подают свежевыловленную рыбу и всякие дары моря. Готов к такому? - Оду ко всему рыбному и морскому был готов всегда, даже после десерта.
    - Вполне. Сейчас я готов съесть даже дракона, если он, конечно, зажарен. Только… - Я окинул взглядом свои тапочки, из которых выглядывали перепачканные в песке пальцы, и штаны, не тянущие даже на приличную пижаму. Встряхнул мокрыми волосами, которые распустил, чтобы хоть чуток подсохли. – В таком виде?
    - Ах, ты забыл перчатки в номере! – рассмеялся Оду. – Это же прибрежный ресторан. Туда можно даже в плавках, но, пожалуй, будет прохладно.
    Ресторанчик оказался хижиной из досок и пальмовых листьев, большую часть которого занимала кухня, где прямо на глазах посетителей на открытом огне готовили. И несколько столиков. Пахло вкусно, но уж очень насыщенно: горячим маслом, рыбой, специями и еще чем-то острым. Так что мы решили выйти опять на воздух, где, прямо на песке, тоже стояли столики, и откуда можно было любоваться морем. Мы ели каких-то незнакомых чудищ, приготовленных в кипящем масле, к которым подавали столь же незнакомые овощи, и запивали местным легким фруктовым вином. И Оду с горящими глазами рассказывал о своем сегодняшнем дне.
    - Я догадывался, конечно, что подобное возможно, но не подозревал, что в посольстве сидят совсем уж полные кретины. Да еще и ленивые, как не знаю кто. Представляешь, здесь уже почти год торчит большая наша делегация от министерства внешней торговли. Все не могут заключить договор о поставках. Нет, я их понимаю: климат здесь прекрасный, море тоже. Фрукты опять же… Вот они и ведут переговоры, неторопливо так: с правительством, с представителями различных политических фракций, с лоббистами… Приемы в посольстве, приемы у местных… Местные политики, которых наши экономические проблемы не колышут, вежливо кивают, посещают приемы, получают от нас фирменные подарки и никуда не торопятся, да и нет не говорят. И ни одной сволочи не пришло в голову вести переговоры напрямую с производителями. Которые уж наверняка лучше наших дипломатов знают собственную политическую кухню, и, если их заинтересовать, быстро добьются нужных разрешений. Речь ведь идет не о стратегическом сырье!
    - И что?
    - Подобные решения вне моей компетенции. И вообще нашего отдела. Так что я сегодня днем послал Питеру свои соображения и вот жду ответа.
    Мы сидели, попивая уже другое вино и заедая его мелкими черно-лиловыми фруктами, немного похожими внешне на виноградинки, но с совершенно особым вкусом. Слушали уже потемневшее море. И все было хорошо, пока я не вспомнил, что мне предстоит завтра. Сразу как-то и прохладно стало, и желудок неприятно сжался… Я поежился. К счастью, мой друг ничего не заметил, потому что в это время его браслет засветился.
    - О, это Питер! Здорово! Мне дозволено встретиться с производителем. Так что…
    - Тогда, наверно, пора собираться. Тебе же готовиться надо.
    - К чему?
    - Как? К переговорам.
    - А! Ну, ты-то уж наверняка готов.
    - Во всяком случае, лучше не сделать. А хотелось бы, - и я рассказал, как меня сегодня потряс доклад того старика.
    - Погоди-ка, - взгляд Оду стал очень острым, - кажется, есть идея. Только ты должен мне кое-что прояснить. Нет, нет, - замахал он руками в ответ на мое движение, - о чем там у тебя и почему не рассказывай – не пойму. Только ответь: речь идет о чем-то новом в свете экспериментов?
    - Да.
    - Вы пользовались в работе какими-то общеизвестными постулатами, ну, типа: "параллельные прямые не пересекаются"?
    - Как всегда.
    - И ссылаетесь на это?
    - Естественно.
    - А Лобачевский…
    - У нас не тот случай.
    - Без сомнений?
    - Сомнения всегда есть…
    - Зная тебя, ставлю что угодно на то, что ты сомнения проверил.
    - Конечно! И включил в доклад.
    - А ты убери, - вкрадчивым голосом змия, предлагавшего Еве попробовать яблочко, - посоветовал Оду.
    - Зачем?
    - Для интриги. Чтобы заинтересовать слушателей, как только можно. У кого-то наверняка возникнут сомнения, тебе зададут вопросы, скорее – чтобы поймать на неувязке. А ты им выложишь свою… проверку.
    Идея мне понравилась.
    Домой мы возвращались долго. Во всяком случае, дольше, чем я рассчитывал. Мы довольно далеко ушли по пляжу в другую сторону. Я понял, что все-таки очень устал и перенервничал за этот день. В ресторанчике я окончательно расслабился, да и вино было, похоже, не столь легким, как казалось. Так что моя усталая и нетрезвая тушка, занятая, к тому же, перевариванием очень немалой порции незнакомой экзотики, передвигалась с трудом. И, добравшись до своего номера, я не без досады подумал, что, прежде чем рухнуть на кровать, мне еще надо сделать изменения в докладе, принять душ и привести в порядок волосы. Включить нотебучину, найти нужные файлы, убрать три абзаца в блок, подправив пару слов-связок, равно как и изменить порядок иллюстраций – все это было делом десяти минут. Приводить себя в порядок пришлось дольше. К счастью, фен в номере был – зверь.
    Оказавшись в постели, я блаженно распластался, позволив мышечному тонусу покинуть меня окончательно, и закрыл глаза, отдаваясь уютному состоянию предсна с его неторопливой и бессистемной сменой мыслей и образов. Наверное, я задремал, потому что вдруг обнаружил рядом Оду.
    - Это вечер следует завершить достойно, - промурлыкал он, прижимаясь ко мне и поглаживая.
    Душой я был не против. А телом… То есть, отдельными частями – очень за, а вот руки-ноги шевелиться отказывались. Мне оставалось только муркнуть в знак согласия, разрешая моему другу делать все, что заблагорассудится. И он стал покрывать меня своими чудесными поцелуями-уколами, которые, по своему обыкновению, сопровождал шутливыми непристойными комментариями. Я мог только стонать и вздрагивать. Пройдясь по всему телу, Оду вернулся к моим губам. Долгий поцелуй.
    - Какой ты красивый! – прошептал он, отстраняясь. В его глазах уже загорелся тот "тусклый огнь желанья", при одном воспоминании о котором у меня возникает эрекция. – Я хочу видеть тебя, - и он, притянув меня к себе, подложил мне за спину подушки, так что я почти сел. – Вот так, - удовлетворенно кивнул он и, высунув длинный острый язык, уколол им мой подбородок и провел вниз, по шее, груди, животу. – А кого мы тут забыли? Ой, бедняжка, как ему грустно и одиноко! Ему станет лучше, если я его поцелую?
    "Бедняжка", вообще говоря, вовсе не грустил, но ему, конечно, стало еще лучше. Очень хорошо. Рот Оду получил наконец то, к чему так долго стремился, и теперь безумствовал. А глаза не отрывались от моих – Оду хотелось не только смотреть на меня, ему важно было видеть ответную реакцию. Убедившись, что я уже достаточно проснулся, дабы наблюдать предлагаемое шоу, он, не отрываясь от моего члена, начал, изгибаясь, ласкать себе спину, ягодицы, бедра.
    - Ты великолепен, - скорее простонал, чем воскликнул я.
    Оду в ответ умудрился изобразить улыбку. Движения его рук стали боле плавными и, в то же время, страстными, и он начал ласкать себя пальцем изнутри, раскачивая при этом таз. Все его тело двигалось в завораживающем ритме, словно скользя по единой оси моего члена и его пальца. Восхитительное зрелище.
    Признаться, я предполагал, что мы так и завершим. Но внезапно Оду отпустил меня, приподнялся – и опустился на мой, уже готовый взорваться, член, с долгим стоном принимая его в себя. Я закричал – и от неожиданности, и от наслаждения. Оду ухмыльнулся:
    - Так гораздо лучше!
    И, откинувшись назад, стал гладить и сжимать свой член. Чуть переждав, мы начали двигаться, Оду уже просто лег, прогнувшись, на спину, устроив свои высоко поднятые ягодицы на моих бедрах и вскрикивая от каждого моего-своего-нашего движения. Я не выдержал, поднял его, и мы продолжали ускорять ритм уже сидя друг напротив друга, крепко обнявшись. Нет, ну вот, скажите на милость, и кто кого, в итоге, трахнул?!

    Когда я проснулся, было еще почти темно. Я глянул на часы – до выхода еще больше трех часов. Но пытаться заснуть опять было бессмысленно: уж если я проснулся, проговаривая про себя вежливое приветствие, обязательное перед началом сообщения, то… Пока я еще не сильно волновался, так, нормальный легкий мандраж. Но мне необходимо было себя чем-то занять. Тихо соскользнув с постели, я отправился в гостиную и включил нотебучину. Стал заново читать свой доклад, заставляя себя видеть слова, а не вспоминать их (текст я давно знал наизусть). Пара фраз мне вдруг резанули ухо (или глаз?), но я вовремя остановил себя: никаких исправлений.
    - Что, бессонница замучила? – Оду обнял меня за плечи, целуя в макушку.
    - Она, родимая.
    - Тогда предлагаю выкупаться. Собирайся. Футболку можешь не надевать. И прихвати полотенца.
    Еще только одно солнце поднималось где-то за спиной, трава была усыпана капельками росы, а цветы еще оставались закрытыми. Дул довольно сильный, хотя и мягкий ветер, море было не угадать за кустами – пока темное, оно сливалось с темным краем неба. На западе? Интересно, как у них здесь считаются стороны света? Два востока и два запада?
    Море было не только темным, но и бурным. Оно громко гудело, и этот ритмичный шум был мокрым и веселым. А волны поднимались почти до шеи, посверкивая темно-зелеными гладкими животиками, а потом заворачивались в себя, рассыпаясь в пену, которая шипела. Но по-доброму.
    - Почти буря, - заявил Оду с видом знатока. – Но мы ведь ребята рисковые, правда?
    Я встал чуть вглубь от границы воды, ловя ритм набегающих волн. А Оду решительно пошел вперед, раскинув руки в стороны и подставляя грудь под удары. А потом поплыл, резко вскидывая руки. Красиво. Просто романтическое полотно, воспевающее победу человеческого духа над стихией. А я медленно продвигался вперед, чуть раскачиваясь в ритме волн, пока вдруг не почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. В буквальном смысле. Сообразив, что зашел достаточно глубоко, я позволил волне поднять меня дальше, но, когда она решительно потянула меня назад, рванулся вперед. Через пару минут я уже освоился с новым для меня настроением моря. Сегодня оно было веселым и азартным. И мне, волей-неволей, надо было ему подыгрывать. И, приняв новые правила игры, я качался на волнах, каждая из которых хотела обмануть меня и утащить к берегу, но позволяла мне обмануть ее и уйти вперед, к ее подружке. Вода показывала мне, какая она сильная – и я вежливо соглашался. Вежливо – но не покорно. Всем своим телом сопротивляясь попыткам моря навязать мне свою волю. Но и не пытаясь хоть чуть навязать ему свою. Я же говорил, что люблю паритетные отношения. Мы договорились. И это было незнакомое, ни с чем не сравнимое, очень четкое и яркое ощущение силы и движения собственного тела и, в тоже время, чувство физического слияния себя и моря, тогда моя спина выгибалась волной, и я чувствовал тающий пенный гребень на своем позвоночнике. Одновременно борьба и полное принятие, веселая игра – но на кону жизнь. Отдавшись этим новым переживаниям, я уплыл довольно далеко, и когда оглянулся, светлая фигурка уже вышедшего на берег Оду была едва различима. Я понял, что надо возвращаться, хотя чертовски не хотелось. Поднявшись на следующую волну, я повернулся в ней – и мы покатились к берегу. Я торопился, опережая догоняющие волны, и берег приближался неожиданно быстро. Меня положили на песок, я вскочил, чувствуя, как волна, уходя, хватает меня за щиколотки, вырвался – и побежал к Оду.
    - Это было великолепно! Безумно! Охуительно!
    Оду рассмеялся:
    - Тебе не холодно?
    - Нет, - я замотал головой, - вода же теплая!
    - Я не об этом! У тебя такая восторженная морда, словно ты только что классно потрахался.
    - Это другое! Но тоже здорово, - я, наконец, отдышался.
    - Тебе так нравится борьба со стихией? – Оду был удивлен.
    Я рассмеялся:
    - Не борьба. Не знаю, как сказать. Диалог, что ли. Только тела.
    Порыв ветра заставил меня поежиться. Я схватил полотенце и стал растираться. Обалдение проходило, и я сообразил, что провел в море явно больше времени, чем рассчитывал.
    - Мы не опаздываем? – Кошмар, мне же волосы заново укладывать!
    - Спасибо твоей бессоннице, у нас еще куча времени.
    Мы почти бегом вернулись в мой номер. Я тут же бросился в душ. С солью и запахом моря я смыл и свое великолепное настроение. Почти все. Веселый азарт еще гулял в теле, но родной мандраж тоже появился.
    - Давай я займусь твоими волосами, - предложил Оду.
    Нет, все-таки Оду – самое сильное успокоительное. Для меня. Прикосновения его рук, жужжание фена, теплые струи воздуха… Как приятно. Сидеть, думать… Здорово, что меня вытряхнуло сегодня в такую рань. Иначе я бы не узнал, как играть с волнами… Вообще, насмешник Оду был не так уж и не прав: сегодняшнее купание и впрямь было похоже на секс. Рождающейся из глубины, словно из самой сущности тебя, радостью. Неразличимо слитым восторгом тела и души. Волосы подсыхали, и движения Оду становились более… ммм… заметными. И волнующими. Ну о-о-чень приятными. Право, еще немного, и я замурлыкал бы в голос.
    - Готово, - Оду обозначил окончание своих трудов поцелуем. Несколько более серьезным, чем, кажется, предполагалось. Работа куафером его явно вдохновила. О чем я ему и сказал. – А я и не скрываю, - скрыть было бы сложно. – Но и тебе моя работа понравилась. Мрр-р-р?
    Я проследил за его взглядом и пожал плечами: мол, сам видишь. Оду воспринял мой жест как согласие и настойчиво в меня ткнулся.
    - М-м-м, - я взял его горячий шелковистый ствол, - можно поцеловать? – Согласия я не дожидался.
    Времени у нас было немного, так что мы ограничились любимым 69. После чего опять с удовольствием целовались. Чувствовать во время поцелуя собственный вкус – это очень… пикантно. Хотя, наверное, извращение.
    Пока я грелся под одеялом, Оду достал мой сегодняшний наряд: кремовый костюм классического покроя из плотного ворсистого шелка, тонкую мерцающего шелка рубашку цвета темного меда и коричневые туфли.
    - Надевать на тебя галстук бессмысленно, - заявил он, - так что просто подбери платок. Их у тебя, как я заметил, хватит на небольшой магазин.
    Шарф я подобрал легко: из чуть более плотного, чем рубашка, шелка, бежевый, расписанный оливковыми и темно-зелеными огурцами. В этой одежде я смотрелся куда элегантнее, чем во вчерашней, и себе понравился.
    - Великолепно, - одобрил Оду с таким видом, словно не он этот наряд подбирал. – И еще вот это, - он протянул мне маленькую сафьяновую коробочку. Я открыл – в ней оказалась золотая овальная пуссета, украшенная в центре изумрудным кабошоном. Она была похожа на глаз. – Мне сказали, что приносит удачу.
    - Спасибо! Это же оберег! Настоящий оберег, от сглаза!
    - Вот и надень. И пошли завтракать.
    Есть мне совершенно не хотелось, больше того, при взгляде на стол меня даже слегка замутило. Ну да, вспомнил, что пора волноваться!
    - Я, пожалуй, не буду.
    - Нельзя же идти на пустой желудок!
    - Он не пустой, - я хотел изобразить смущение, но, по-моему, безрезультатно.
    Тем не менее, Оду приготовил очень сладкий кофе со сливками и вручил мне чашку:
    - Не уйдешь, пока не выпьешь.
    Я слаб, меня легко уговорить. Оду даже соблазнил меня крохотным пирожным.
    Оставалось минут десять, чтобы еще раз проверить работу техники, посмотреться в зеркало и пожелать Оду успехов в его сегодняшних переговорах. Когда я поднялся, чтобы идти, Оду задержал меня и поднес рюмку.
    - Это еще что?
    - Коньяк. Настоящий. Мощный ан-кси-о-ли-тик. Не повредит.
    Мы вместе вышли из номера.
    - Сообщишь мне, когда все закончится? – Оду чмокнул меня в щеку. – Ну, удачи!
    - И тебе! Бедная госпожа Тюхэ (3), сколько у нее сегодня работы!
    - Кстати, - бросил он мне уже с порога своего номера, - приготовься к тому, что сегодня ты будешь заметным.
    В автобусе мы снова оказались рядом с Жоржем. Я предложил ему сесть к окну.
    - А вы?
    - Я уже видел. Лучше поработаю, - я открыл нотебучину, решив еще раз проверить иллюстрации. Ну, на всякий случай.
    - Вы сегодня выступаете?
    - Да.
    - Волнуетесь?
    - Ужасно, - признался я. – Я впервые на конференции такого уровня.
    - Понимаю. Я-то, признаться, далеко не впервые, но все равно нервничаю. А когда у вас…?
    - С утра.
    - Счастливчик! А у меня после обеда, так что еще… Вам правда не по себе? Простите, что спрашиваю, но по вашему виду и не скажешь.
    - А, это просто тренировка.
    - Знаете, мой вам добрый совет: выпейте немного для храбрости. Помогает, поверьте. Когда я должен был выступать первый раз, то меня ноги от страха не держали. Я заявлял, что все забуду, перепутаю и вообще выступать не буду. Друзья взяли меня в охапку и насильно влили полстакана виски. И, знаете, помогло. Я теперь всегда так делаю перед ответственными выступлениями. Хорошо, что они редки, а то бы спился. Сегодня тоже обязательно глотну вина, но позже, в обед.
    - Спасибо за совет, я уже. Немного коньяка.
    - Молодец! Сами догадались?
    - Нет, друг заставил.
    - Умный у вас друг. А море сегодня видели? Шторм.
    - Видел. Даже купался. Мне так понравилось!
    - И не страшно было?
    - Нет, это же не доклад.
    Мы рассмеялись. Так, разговаривая о том, о сем, мы и доехали. В нотебучину я даже не посмотрел. Судя по его болтливости, Жорж и впрямь мандражировал, но вместе справляться с тревогой было легче. А мне-то как было приятно встретить человека с такими же заморочками. Ну да, пусть человека, не так мы далеко ушли, да и непонятно куда. Все-таки, мы люди.
    В холле мы расстались, пожелав друг другу уверенности и удачи, и я направился к стенду с расписанием, имея сильные подозрения, что что-то перепутал. Аудиторию или время. В какой-то момент у меня возникла четкая уверенность, что, на самом деле, мой доклад должен был быть вчера. Сознавая полную нелепость этой фантазии, я, тем не менее, внимательно изучил расписание на вчера, и только убедившись, что вчера меня не было, взглянул на сегодня. Где я был. Место я тоже не перепутал. Зал, в котором проходила наша секция, был довольно большим. Но народу пока было мало. Или вообще будет мало, просто меньшего помещения не было? И что лучше: выступать, когда этот зал наполнен до отказа, или перед полупустым? Мой доклад стоял третьим. Первый я слушал (кстати, а людей поднабралось) достаточно внимательно, а второй – уже нет. Даже не помню, какие вопросы задавали, и задавали ли вообще, хотя дал себе задание очень внимательно изучать задаваемые другим вопросы.
    Когда прозвучало мое имя, я встал и пошел к кафедре в легком тумане. Поклоны, улыбки, настроить картинку, официальное приветствие… Судя по всему, я это делал. Но на третьей фразе я полностью оказался в зале, и меня это не волновало. Я рассказывал, какую интересную штуку мы придумали. И рассказывать было интересно. Интересно ли слушать – я не задумывался. Закончив, я опять официально улыбнулся (а сколько раз во время сообщения я улыбался неофициально?) и стал ждать вопросов. Оду придумал замечательную вещь! Ведь вместо того, чтобы волноваться о том, какое впечатление произвел мой доклад на коллег, и смогу ли я внятно ответить на вопросы, я с азартом охотника (или исследователя – они одинаковы) ждал, когда мне зададут тот вопрос.
    Меня спрашивали, я отвечал. Довольно легко. И наконец:
    - Не скажет ли уважаемый докладчик, учитывались ли…?
    Скажет, еще как скажет!
    - Да, - ответил я, следя за тем, чтобы не рассмеяться, - естественно, мы не могли не учитывать возможного влияния…
    - Вы считаете подобную экстраполяцию достаточно корректной?
    Ой-ей-ей! А вот постановка вопроса не корректна. Похоже, мой оппонент относится к нашим с Публием научным противникам – вон как радостно бросился в нападение.
    - Мы не экстраполировали. Естественно, у нас возник вопрос, насколько упомянутые вами выше закономерности применимы к конкретной методике. – Ухмылка, он ведь имел в виду не методику. – Точнее, к собственно субстрату, учитывая анатомо-физиологические особенности данной области головного мозга. Так что мы провели исследования, которые доказывают полную применимость подобного подхода и к данной области. Если вас интересует…
    Конечно, его интересовало! И других тоже. И я успокоил их, рассказав тот, убранный из доклада, фрагмент – да еще и в сопровождении диаграмм и электронных снимков.
    - То есть, - я позволил себе улыбнуться, - подтвердилось, что классики были правы. Вы удовлетворены ответом?
    Оппонент был удовлетворен.
    - Вот прекрасный пример ответственного и внимательного отношения к разработке экспериментальных методик, - сказал председатель. – Судя по вашим ссылкам (о, он, значит, прочитал работу полностью), вы использовали и информацию из смежных областей. Очень похвально.
    А вот это комплимент. Настоящий. Не что столько прочитал (читаю-то я быстро, это понятно), а что додумался, где искать.
    Больше вопросов не было. И, судя по аудитории, доклад был принят. Победа!
    - Тогда, - председатель встал, - хочу от имени всех присутствующих и от себя лично поблагодарить господина Ама за прекрасную работу. И пожелать успехов.
    Насколько я успел заметить, после первых двух сообщений он говорил более формально, что-то типа: "Спасибо за интересный доклад".
    В следующий доклад, я, если честно, включился с половины, переживая свой успех. Потому что это был успех. Неожиданный. Я надеялся, что, в лучшем случае, не будет провала, что выступлю, как говорится, "не хуже других". Но похвала Шульца, ведущего специалиста в нейрофизиологии, члена всех мыслимых академий и лауреата множества премий, само председательство которого (и вообще присутствие на конференции, впрочем, в другом качестве он на ней присутствовать бы просто не мог) было, как мне известно, под большим вопросом… Это, господа, сильно. Особенно, если учесть, что с Публием они не дружат.
    А доклады были интересными. Практически все. Кстати, и очень элегантное исследование моего оппонента. Его Шульц тоже похвалил. А одно сообщение (я ждал его с нетерпением с первого дня, когда ознакомился с программой) было по теме, близкой к моей. И с рядом выводов мне хотелось поспорить. Чем я и решил заняться в перерыве. Но все вопросы мы обсудить не успели, потому что и его внимания, и моего требовали многие. Моего, нескромно замечу я, больше. Естественно, не все присутствующие были в восторге от меня и моей работы. Многим она была просто не близка и неинтересна. И, конечно, я расслышал довольно громкое раздражено-злобное: "Чему удивляться! У него же компьютер в голове, и бабок им на исследования выделяют немеряно, хозяйка – разумная машина, всегда совет даст. Он же просто терминал усложненной формы!" Но меня это даже не обидело, скорее позабавило.
    Меня окликнул немолодой высокий негр сугубо простецкого вида, с ним под руку шла сухонькая элегантная дама, словно сошедшая с картины Гейнсборо. Негра я помнил, у него была довольно спорная по дизайну, но любопытная по своей идее работа по подкорковым ритмам. Он представил мне свою спутницу как соавтора работы (при дальнейшем разговоре я с некоторым разочарованием выяснил, что дизайн был как раз ее, а идея – его). Они оба хотели выразить мне свое восхищение.
    - Ваш доклад выделялся из всех! Красиво и добротно сделанная работа, это сочетание не такое частое, но и не редкость. Но нам давно не встречался такой стиль, хороший литературный язык. А в сочетании с легкостью и артистизмом исполнения – мы просто получили удовольствие.
    Это было, конечно, только одно мнение. Но оно было!
    И тут я вспомнил, что не послал сообщения Оду. Быстренько его написал, но ответа не получил – еще бы, он сейчас наверняка очень занят.
    Остаток дня прошел спокойно. Я слушал доклады, беседовал с коллегами, одна дама со мной очень кокетничала. Я с ней – умеренно. Все было спокойно, нормально, и я никак не мог понять, как это: неужели все закончилось? Кошмар, мучивший меня больше месяца, прошел. И стоило ли так волноваться (с единственным возможным ответом: не стоило)?

  8. #8
    Вернувшись в отель (Оду еще не было), мы с Жоржем устроились в баре, расположенном на увитой зеленью террасе у входа. Пили какой-то легкий коктейль в ознаменование своих успехов. Жорж сказал, что после своего сообщения получил крайне заманчивое предложение, весьма лестное, но требующее внимательного обдумывания. Пока мы возвращались в отель, он немного рассказал о себе. Жорж был кардиологом, очень известным. Но ученым он себя не считал: "Я просто врач. Лекарь. Только я, возможно, более внимательный, чем другие. И все". Своей славой он был обязан небольшим, как правило, работам, чисто клиническим. Описал ряд синдромов, две болезни, выделив их из каких-то других (одна получила его имя). Несмотря на свою известность, он до сих пор работал в клинике, сам вел больных (наиболее "заморочистых", разумеется), консультировал. "Я не создан для науки, - вздохнул он, - и настоящим ученым всегда завидовал". Я тоже немного рассказал о своей работе. По-моему, Жорж даже не сообразил, кто я. Он и об Амой, как я понял, не слышал. Мы как раз раздумывали, не заказать ли еще по коктейлю, когда к крыльцу подплыл роскошный лимузин.
    - Ух ты, какая-то шишка! – воскликнул Жорж.
    Лимузин остановился, шофер почтительно открыл дверцу, из нее появился Оду, величественный и элегантный. На нем был строгий серо-голубой (под цвет глаз) костюм, светлая рубашка с галстуком ручной работы. Прическа была почти обычная: челка и длинная прядь на правом виске. Только зачесанные слева волосы все были убраны в сложный тугой узел на затылке. И большие темные очки. Ну зачем они ему в машине?! Чистый выпедреж. Пожалуй, я впервые видел Оду таким: на работе. Он был прекрасен. Великолепен. Божественен. Ослепителен. Это не мое восторженное мнение влюбленного: я видел реакцию окружающих. Все замерли, все взоры были обращены к нему. Оду, выйдя из машины, замер – на точно рассчитанные мгновения в точно рассчитанной изящно-небрежной позе, давая возможность всем присутствующим оценить редкое зрелище.
    - Кто это? – спросил Жорж. В пространство. Он был поражен, как и все.
    В этот момент Оду заметил меня и помахал рукой. Благородный жест короля, приветствующего своих подданных – для всех, а для меня – знак, что не скрывает нашего знакомства. Я помахал в ответ.
    - Мой друг, - ответил я, - тот, который поил коньяком.
    - Кто он?
    - Дипломат.
    - Крутой?
    - Нет пока, он еще молодой.
    - Он далеко пойдет, - Жорж рассматривал Оду мягким, но очень цепким взглядом знаменитого диагноста. – Пройдет не так много времени, и я буду видеть это лицо в новостных передачах.
    - Почему вы так решили?
    - У него есть харизма, - "да есть, сам знаю", - он станет великим, если нелепая случайность не остановит его. Ну, не смею вас задерживать. До завтра!
    Я подошел к Оду, уже поднявшемуся по ступенькам. Теперь взгляды были обращены и на меня, обычного до того человека, оказавшегося приближенным к божеству. Я почувствовал себя столь же неуютно, как когда шел к кафедре со своим докладом.
    - Пошли быстрее отсюда, - пробормотал я Оду.
    Он в ответ усмехнулся:
    - Зачем? Пусть полюбуются. Мы хорошо смотримся.
    Я это понимал. Понимал, что сейчас, рядом с Оду, проявилась моя блондевость. Я тоже сиял – не его отраженным светом – своим, но проявившемся в его. Краем глаза я видел удивленно-восхищенный взгляд Жоржа, направленный на меня: словно он впервые меня увидел.
    - Как скажешь, - и мы легко, но степенно (это мы умеем!) прошествовали к дверям. – Теперь представление закончено, - спросил я, когда мы вошли в холл и Оду снял очки, – и тебя можно поздравить?
    - Да!! Победа! Они согласились! Даже на чуть меньшую цену, чем я рассчитывал.
    - Но ты ведь просил еще меньше?
    - А как же! Обижаешь. Все прошло на удивление гладко. Только у меня с утра ничего во рту не было, кроме мерзкого травяного отвара, который здесь принято подавать вместо чая.
    - У меня тоже.
    - Ну, ты вообще можешь не есть сутками. Что крайне нездорово, ты как врач должен это знать. Словом, пошли, поедим и отметим наши успехи.
    - Куда?
    - Здесь один замечательный ресторан национальной кухни, настоящей, а не простенькой еды бедноты.
    Я даже не спрашивал, откуда он все это знает. Уже привык. Оду повел меня на второй этаж, потом куда-то по открытой галерее – словно бывал здесь не раз. А, может, и впрямь бывал. В свободное от работы и меня время исследовал все закоулки?
    Перед нами вытянулись, словно мы были если не королями, то кронпринцами. Оду потребовал отдельный кабинет, и нас провели в уютную комнату, убранную во вполне традиционном стиле под условную старину, зажгли свечи (настоящие свечи, с ума сойти!) на столе.
    - Ну, рассказывай! – нетерпеливо сказал Оду, как только мы сели. – Как я понимаю, все в порядке?
    - Даже очень! – И я стал рассказывать. Точнее, представил краткий отчет. – И ты представляешь, какой комплимент мне сделали? Сказали, что у меня хороший литературный стиль и что я артистичен. С ума сойти! - Принесли меню и карту вин.
    - Так, насчет блюд нам мэтр объяснит и посоветует, это его работа. Они должны быть сугубо местными. А напитки мы выберем сами, нормальные: у них здесь с выпивкой, как ты заметил, беда. О, во-первых, у них есть замечательный брют. Для столь торжественного момента – в самый раз. – Я мысленно поблагодарил моего друга за то, что он выбрал не какое-нибудь полусладкое игристое – с него могло статься. – Потом: к закуске немного водки, тут есть: настоящая, прозрачная как слеза, без вкуса и запаха.
    - Это после брюта? – усомнился я.
    - Нормально. Ну, и вина… выберем, когда узнаем, что будем есть.
    В обсуждении меню я не участвовал, разрешив Оду решать самому. Все равно никакие объяснения ничего не скажут о еде, если ты ее не видишь. Я просто курил, глядя на Оду через пламя свечи. Сияние на сиянии.
    Принесли брют. В серебряном ведерке. Такого не бывает. Я словно попал на страницы старинного романа. Хотелось изъясняться старомодным, чуть напыщенным слогом: "Извольте принять этот бокал…", или как-то так. Разумеется, я и раньше видел и свечи, и ведерки для шампанского. И даже пользовался, причем с удовольствием. Но дома это всегда выглядело (да и было) игрой, а здесь – настоящим. Оду велел вино не открывать. Как я понял, обслуживание здесь было максимально ненавязчивым. Теперь еду и напитки нам будут приносить только после нашего требования – чтобы не беспокоить благородных клиентов.
    - Дабы возлияние в честь благосклонной Тюхэ было достойным, - заявил Оду, когда мы остались одни, - пробка должна лететь в потолок.
    Кажется, в прежние времена его повадки назвали бы гусарскими.
    - Ты еще бутылку предварительно взболтай, - посоветовал я. – Возлияние так возлияние.
    Пробка действительно летела. И было очень громко. Но: Оду умница и пижон. Так что не пролилось ни капли.
    - Итак, - Оду поднял наполненный бокал, - за твой ожидаемый, но от этого не менее значительный успех!
    Ну вот, опять он меня опередил. А я так хотел сказать первым, выпить за него! Мы чокнулись – правильно наполненный хрусталь зазвенел.
    - Первые две идут быстро, - вспомнилась мне любимая присказка одного нашего уборщика. – Теперь, - я не менее изящно разлил вино, - за твою удачу! И твою предсказуемую победу!
    Странно, но после второго бокала (желудок-то наполнен), я понял, что сейчас просто умру от голода. По звонку принесли закуски и водку. Я быстро налил, пока Оду не успел.
    - А вот теперь я хочу выпить за тебя, - сказал я. – Потому что без тебя моего успеха бы не было. Я тебе безмерно благодарен.
    - Кажется, газированный алкоголь на тебя очень подействовал, - усмехнулся Оду.
    - Нет, не надейся. Я правда хочу выпить за тебя. Я самом деле уверен: если бы не ты… Не твоя поддержка, твоя помощь, забота… твои советы… Я бы ничего не смог.
    - Но, - лицо Оду выглядело растерянным и чуть раздраженным.
    - Помолчи. Потом можешь сказать, а сейчас мы выпьем за тебя. И за мою удачу. В твоем лице. Ну?
    - За себя любимого я всегда рад, - улыбнулся Оду. Мы чокнулись и выпили. – А теперь позволь, все-таки, мне сказать. Ты не прав. Я только помог тебе чуть меньше дергаться – и все. Да, я все помню. Без меня ты стоял бы на ушах всю дорогу сюда. В первый день ты бы выкурил все свои запасы прежде, чем до тебя бы дошло, наконец, что выступать все равно придется, и ты бы расхаживал гордым и неприступным блонди, пока к тебе чуть не попривыкли бы, и – я-то тебя знаю – из чистой вредности, обалдевший и злой, сделал бы свой доклад. Твоему этому Шульцу глубоко плевать, кто ты. И в зале сидели не идиоты. И хвалили (а ведь, как я понимаю, хвалили) твою работу, а не твои красивые глаза! Ну, не искупался бы в море, не поел бы жареных моллюсков! Я тебе только немного комфорта обеспечил, как ты не понимаешь! Причем с полным удовольствием. Хеме, ну неужели даже после сегодняшнего ты настолько не доверяешь себе?! Я просто не понимаю, правда, не понимаю, как ты можешь рожать гениальные идеи с такой низкой самооценкой!
    - Кто сказал, что гениальные?
    - Все! Хеме, ты вообще замечаешь, что вокруг тебя происходит?
    - Замечаю. Что от этой тарелки так чудесно пахнет, что я выделил уже весь свой желудочный сок. Я жрать хочу! И водку надо закусывать.
    Конечно, Оду был прав. В том смысле, что я бы все равно сюда поехал. Да, сходил бы с ума, не спал, мучился, но… Все-таки, я умею владеть собой, и очень неплохо. Я бы не уехал. Именно из вредности. Конечно, без придуманной Оду интриги мой доклад выглядел бы чуть менее эффектно. Но ведь эффект – внешнее. И Шульц хвалил мою работу, мою идею, мой скрупулезный труд. Все так. Но как бы все выглядело без Оду… И этого вечера тоже бы не было. Но спорить и доказывать мне ничего не хотелось. То есть, хотелось, но я понимал бессмысленность сих действий. Если Оду не понял или захотел сделать вид, что не понял – что я могу с этим поделать?! Так что мы приступили, наконец, к трапезе. А, если честно, просто набросились на все эти восхитительные деликатесы. Не знаю, что такое местная кухня в общем, так сказать, но в исполнении нашего повара она была дивно хороша. Поев, я опьянел. От еды, усталости, выпитого, от сознания дошедшего до меня, наконец, факта, что сделал то, ради чего приехал – неверное, от всего вместе. Мне стало бездумно хорошо. Я наслаждался необычным вкусом во рту, мягко подрагивающим огнем свечей, соблазнительно открытым ушком Оду с мерцающим в нем бриллиантом.
    - Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего? – спросил я.
    - Наверное, попробовать вот эти овощи.
    - Нет. Поцеловать тебя.
    - Хорошая идея.
    Я в самом деле хотел только поцеловать – для полного завершения картины, так сказать. Но… Поцелуй был таким сладким, Оду таким страстным… И первый поцелуй сменился следующим, затем еще, мы прижимались друг к другу, а руки делали что-то свое, очень приятное, так что нам оставалось только чуть корректировать их действия:
    - Да, так… Расстегни… Вот… Теперь вот так… М-м-м… Угу…
    У нас накопился уже большой опыт подобных э… занятий, так что все было тихо и пристойно. И никак не отразилось на нашем внешнем виде. Но за стол я вернулся уже совершенно пьяным. Я понял это старое выражение: в стельку. Когда ты имеешь только примитивную плоскую внешнюю форму, да и то с трудом можешь ее поддерживать…
    - Хеме, ты просто не представляешь, как ты очарователен!
    - Угу.
    - Ты наводишь чары. Колдуешь.
    - А ты прелесть. Прельщаешь. Соблазняешь.
    Мы несли околесицу, и нам… Было хорошо? Или это счастье?
    А потом мы решили продолжить праздничный ужин, и нам принесли горячее и вино, и Оду рассказал наконец, что с ним сегодня было. С его слов – все очень просто. Пришел на встречу, представился, сказал, выслушал, предложил… Просто veni, vidi, vici. Но надо было видеть его самодовольную улыбку!
    - Теперь натравлю банду этих бездельников – пусть утрясают технические вопросы. Надеюсь, ничего не напортят.
    Да, это успех. Это удача. Это харизма или ее следствие. Надо ж только: придумать повод приехать сюда – и от скуки и любопытства решить совсем иную проблему, над которой наши представители бились безрезультатно столько времени! И о том, что ее решил Оду, молодой сотрудник другого, в общем, ведомства, известно теперь наверняка всем: и Питеру, и его коллеге, с которым согласовывались действия, и послу, и господам из Внешторга, и местной элите. И уж наверняка – маманьке. Интересно, она знает, почему Оду отправился в Сэди? Во всяком случае, разрешение было дано. Или она рассчитывала, что Оду сделает то, что он сделал? Очень даже возможно. Так что, по возвращении, Оду наверняка ждет повышение. Хорошо, а то он уже немного закис в своей нынешней должности. Вон как на простор рвется!
    Мы уже перешли к десерту, когда Оду посмотрел на часы:
    - О, уже довольно поздно. У меня еще планы на вечер.
    - У меня тоже, - я улыбнулся как мог плотоядно.
    - Боюсь, они не совпадают, - Оду сказал это нарочито равнодушно, но при этом выпустил небольшую компанию чертенят на ресницы. - Потому что я собираюсь в оперу.
    - Куда? – не понял я.
    - В оперу. Здесь проездом "Абстейя", и сегодня дает единственный спектакль – "Плачущую".
    - Как?! "Абстейя"?! "Плачущую" Крэнка?!!
    - Ну да, - Оду честно старался сдержать улыбку. – И мы приглашены в ложу посла. Так что, если тебя это интересует, можешь присоединиться.
    Если учесть, что Оду, в отличие от меня, никогда не был поклонником классической музыки, то его предложение звучало… своеобразно. Нет, ну до чего вредный: ведь знал мое отношение к опере и все это время молчал! Я включил браслет и нашел программу сегодняшнего вечера. Да, все правильно. И исполнители – естественно, мировые звезды. Партию Элис поет Гвендолен Саковска. Первое контральто мира. А ария Элис из второго действия считается лучшей арией для низкого голоса во всем мировом репертуаре.
    Я сообщил о своих изысканиях. С восторженными комментариями, разумеется.
    - И я хочу подарить ей цветы. Саковска. Закажем букет.
    - Это идея! Надо прислать ей корзину от имени посольства.
    - Это – пожалуйста. Но мой – или наш, как хочешь – букет тоже будет. Да не бойся, я не собираюсь его подписывать!
    Я неуважительно быстро прикончил десерт, и мы отправились выбирать цветы. Девочки в магазине, увидев нас, раскрыли рты и застыли, так что Оду пришлось добавить металла в голос, чтобы они перестали на нас пялиться и занялись делом. Пока мой друг занимался корзиной, я довольно быстро придумал букет - и тут меня осенило. Я всю вторую половину дня, то есть с тех пор, как завершил доклад, маялся, что бы такое приятное сделать Оду. И сейчас вспомнил: Оду, вообще к цветам равнодушный (если не рассматривать их как шикарный элемент декора), один вид любил. Это были очень редкие цветы, мало где растущие и категорически отказывавшиеся расти в теплицах кроме пары-тройки планет. Стоили они, естественно, запредельно дорого, так что на Амой их практически и не завозили. Это были гладиолусы. Увидев их один раз, Оду был в восторге. Всего мы их видели еще два-три раза. Я понимал, мне кажется, почему они так понравились Оду – они имели нечто общее. Если и сравнивать Оду с цветком, то – с гладиолусом. Цветком крупным, сильным, эффектным и необычным. Я спросил у продавщицы, есть ли у них гладиолусы.
    - В нашем магазине нет, но я свяжусь с центральным офисом, – и она включила комп. – Да, - сообщила через минуту, - есть. Вы какие желаете?
    - Крупные и светлые.
    - Посмотрите, какой сорт вам понравится, - она вывела на экран изображения нескольких светлых сортов.
    Я выбрал белые, с четкими линиями лепестков и со светло-алой сердцевиной:
    - Эти. Я могу заказать двадцать пять штук?
    - Да, - подтвердила продавщица, сверившись с данными, - можете. Они будут доставлены в течение получаса. Но их цена…
    - Знаю. Пожалуйста, когда доставят, отнесите их в этот номер, - я дал номер Оду, - и поставьте в вазу.
    Я успел вовремя: мой друг уже закончил давать указания по поводу корзины и нетерпеливо звал меня.
    - Нам надо переодеться, - сообщил он, когда мы поднимались к себе. – Фрак должен тебе пойти.
    Войдя в номер, я обнаружил в спальне полный вечерний наряд: лакированные туфли, странного покроя брюки, фрак, жилет… Костюм был темно-вишневый; жилет, расшитый бледно-розовым шелком – светло-серый, галстук из узорного шелка – жемчужно-серый. Я оделся и – о чудо! – мне с первого раза удалось завязать бабочку, которую я не надевал никогда в жизни. Фрак мне действительно очень шел. Я как раз любовался на себя, когда пришел Оду:
    - О, ты уже почти готов. Осталось только волосы. Я сейчас сделаю.
    Сам Оду был тоже во фрачном костюме, идеально подчеркивающем все достоинства его великолепной фигуры. Костюм был светлый, зеленовато-серый, жилет цвета вялой зелени, а бабочка – яркого зеленовато-синего муара. Прическу он оставил прежней, только конец длинной прядки закрепил в узел, так что она образовала петлю. С уха свисала аквамариновая подвеска.
    - А мы не опоздаем, - спросил я, вспоминая утреннюю прическу, - может, лучше я сам?
    - Нет, я осторожно, - Оду взял мой хвост, как-то хитро его завернул и закрепил на затылке, чуть сбоку, мягким узлом, который закрыл сверху тонкой сеткой, украшенной серым жемчугом. – Вот, теперь как надо. Далее – украшения. Большое количество перстней приветствуется. На перчатках, разумеется. – Ну да, я же совсем и забыл наши правила! А мы приглашены в ложу посла. Ну ничего, лайковые перчатки вполне соответствуют.
    Я выполнил рекомендацию Оду и с грустью понял, что моя сережка к этому наряду не подходит. Пришлось снять глазок-оберег и заменить настоящей антикварной серьгой, серебряной с рубинами. Меня не покидало ощущение сказки, или сна, или существования в иной реальности – реальности старых книг. У меня возникла шальная мысль:
    - Слушай, а бутоньерки носят?
    - Бутоньерки? Да, по особо торжественным случаям кое-кто надевает, хотя это считается старомодным. Но, - он весело блеснул глазами, - почему бы гостям с далекой планеты не быть немного старомодными?
    Мы спустились к цветочницам, одобрили и букет, и корзину и, пока шофер относил их в лимузин, выбрали себе бутоньерки.
    - Нынче вечером на нас все будут обращать внимание, - улыбнулся я.
    - А ночью больше половины зрителей будет дрочить, думая о нас.
    Нет, ну Оду иногда сказанет! Хотя сама по себе идея имеет право на существование…
    Мы сели в машину и поехали. Я уговаривал себя, что все происходящее – правда. Что я вскоре окажусь в настоящем оперном театре, что услышу прекрасные голоса не в записи (какой бы совершенной она не была, это все-таки запись), а живыми. И не просто живые голоса – голоса певцов "Абстейи", считающейся лучшей оперной труппой мира! У нас дома ни театра нет, ни оперной труппы. И приезжают к нам гастролеры редко и плохонькие.
    Вообще, нам невероятно повезло, что "Абстейя" пролетом оказалась в Сэди одновременно с нами. Потому что быть в Сэди оперной труппе и не дать спектакль – невозможно. Все дело в театре. Он был построен около двухсот лет назад, а за образец были взяты театры еще более старые. Так что этот театр с залом в форме подковы и тремя рядами балконов обладал великолепной акустикой и входил в сотню лучших оперных зданий. А если учесть, что половина их приходится на Землю, а в нашей части Галактики их вовсе, кроме как здесь, на Маринтибе, нет… Историю этого театра я узнал еще по дороге сюда, когда мы слушали лекцию о Сэди. Лет двести назад, когда Маринтиба только еще осваивалась и даже называлась по-другому, в Сэди, рабочий поселок, тогда еще только боровшийся за статус городка, приехал один очень богатый и энергичный бизнесмен. Его усилиями стали усердно разрабатываться месторождения, строиться дороги, и поселок первопоселенцев быстро превратился во вполне современный по тогдашним понятиям город, даже с оперным театром. Который вышеозначенный бизнесмен с зубодробительной фамилией построил специально для своей то ли жены, то ли любовницы – певицы. Правда, оказалось, что дама бизнесмена – не Патти, не Каллас и не Любавская, так что успеха ни она, ни спектакли с ее участием не имели. Театр закрылся. Что было дальше с влюбленными, не знаю. Рассказанная нам история была подозрительно похожа на старый классический фильм (4). Может, ее подкорректировали для большей эффектности, может – включилось народное творчество и мы имеем легенду, а, может, все так и было на самом деле, что подтверждает старую мысль о том, что жизнь подражает искусству (5). Так или иначе, уникальный театр существует. Но, похоже, над Сэди тяготеет некое проклятие: несмотря на все старания, за два столетия здесь не удалось создать ни приличной оперной труппы, ни оперной школы. Климат виноват, или особенности генотипа местного населения, но певцы здесь не водятся. Появляющийся раз в несколько десятков лет самородок (или удачная мутация?) предпочитал покинуть Маринтибу и более не появляться, разве что на гастроли. Маринтибцы, по-видимому, уже никаких чудес не ждали. Театр использовали для других мероприятий – зрелищных, общественных, иногда в нем проводили научные симпозиумы или большие международные встречи. Так театр себя худо-бедно окупал, давая возможность городскому совету поддерживать сложное сооружение в должном состоянии. Но в последние двадцать-тридцать лет он стал приносить очень немалый доход. Когда в мире стало известно о существовании большого театра с уникальной акустикой (влюбленный бизнесмен знал свое дело), стало сначала экстравагантностью, затем модой, а потом и вовсе хорошим тоном выступать в нем музыкантам и певцам. Любой уважающий себя исполнитель или коллектив должны были хоть раз "отметиться" в Сэди. А познакомившись с театром, многие его искренне полюбили и возвращались сюда не раз. Последние годы ни одно турне в нашей части Галактики не обходило Сэди. Многие даже специально делали значительный крюк в маршруте, чтобы один-два вечера выступить в знаменитой Сэдийской Опере. И когда ее посещали столь прославленные коллективы, как "Абстейя", богатые меломаны не только с близлежащих планет, но и с весьма отдаленных съезжались в Сэди, как некогда со всей Европы ехали в Байрейт. Сэди неплохо зарабатывал на своем театре, его основатель далеко смотрел.
    Я полностью ушел в свои мысли, точнее – в фантазии о посещении оперы. Нет – Оперы, с большой буквы. Как это все будет. Меня почти трясло от предвкушения. И я понял, что этак могу и "перегореть": отдать все силы, наслаждаясь своими представлениями, и на реальное действо меня может просто не хватить.
    - Оду, здесь есть вода? Холодная.
    - Конечно, - Оду нехотя оторвался от окна. Пока все время поездки мы молчали: я фантазировал, а мой друг с жадностью смотрел на мелькающие мимо кварталы, словно стремясь впитать жизнь чужого вечернего города.
    - Без газа, - предупредил я и пояснил: – мне надо собраться.
    Дело в том, что я люблю воду действительно холодную, но сильно газированную. Иначе жажда не утоляется. Но сейчас пить-то мне не хотелось. И холодная безвкусная жидкость была освежающей, но достаточно противной, чтобы окончательно вернуть меня внутрь мчащейся по городу машины.
    - Полегчало? – Оду, кажется, решил, что так я пытаюсь протрезветь. И был, по-своему, прав. Только трезветь мне надо было не от алкоголя, а от мыслей.
    Здание театра оказалось именно таким, каким я представлял себе настоящий оперный театр: большое помпезное здание с множеством архитектурных излишеств в виде лепнины, мозаичных панно на темы оперных сюжетов, барельефов с профилями (подписанными!) известных композиторов, коваными балкончиками и металлическими плюмажами на башенках. Просто апофеоз дурного вкуса. Но меня это даже обрадовало: все по правилам. Интерьеры соответствовали: обилие света, льющегося из вычурных светильников, цветного искусственного мрамора, позолоты и очень средненьких статуй аллегорически-музыкального свойства. Я боялся поднять глаза на Оду, шествовавшего рядом с невозмутимым видом: он ведь вполне мог выдать что-нибудь типа: "Красиво!".
    Посол и еще пара-тройка наших дипломатов рангом помельче уже были в ложе. Я был представлен послу – статному красавцу с ледяным лицом, в пышном парадном мундире. Он выглядел внушительно. Истинный блонди, не то, что мы… порченые. Хотя, откуда я знаю, какой он дома? Мы вот с Оду тоже сейчас с непрошибаемыми лицами несем церемонную протокольную ахинею, делая вид, что нас совершенно не интересует ни интерьер (все в том же стиле, вышедшем из моды лет за триста до постройки этого чуда архитектуры), с непременным огромным плафоном и очень красивым (что правда, то правда) тканым занавесом, ни публика. А потом…
    Потом свет медленно угас, в луче прожектора вышел дирижер в черном фраке – знаменитый Перотти (его настоящую фамилию нормальный человек не то что выучить – прочитать с первого раза не сможет), непревзойденный интерпретатор Верди и Крэнка. Он раскланялся перед "почтеннейшей публикой" - и зазвучала увертюра. И ни зала, ни посла, ни Оду я уже действительно не видел. Это было потрясающе - не просто великолепные голоса, прекрасная музыка, недурные стихи на старом английском, красивые костюмы, талантливая режиссура – все вместе, собственно действо, собственно театр. В какой-то момент я поймал себя на том, что нервно сжимаю подлокотник кресла, чуть подавшись вперед, напряженно ожидая, что же будет дальше. Хотя мне что, сюжет неизвестен? Да я каждую арию наизусть помню! Искренне надеюсь, что на меня никто из соседей по ложе не смотрел – я наверняка являл из себя то еще зрелище! То глаза горят, как у подростка, смотрящего боевик, то абсолютно пустые, и лицо не выражает ничего. Не наше фирменное холодное ничего, а вообще ничего. А это наверняка было, особенно когда пела Саковска. Просто я знаю за собой эту особенность: когда я слушаю что-то невозможно красивое и ухожу в музыку полностью, мое лицо теряет всякое выражение и даже слабый намек на присутствие интеллекта. Оно выглядит лицом идиота – в строго клиническом смысле. Я его пару раз у себя поймал – жуть!
    Когда первый акт закончился, мне понадобилась почти минута, чтобы придти в себя. Оду тут же начал обсуждать что-то с послом, потом один из присутствующих – кажется, секретарь посольства – сообщил, что господина посла просит позволить его посетить… Кто – я уже не слушал, понимая, что если сейчас тихо не свалю, буду вынужден присутствовать на дипломатическом приеме. Оду, естественно, остался. А я пошел бродить. Большинство публики было явно великосветским – пусть не в старинном, а в современном понятии этого слова, но… Так что мой почти карнавальный наряд, в общем, не так уж и выделялся. Я, как ни странно, даже встретил знакомых. Пару, которой Оду представил меня на корабле, высокую смуглую даму, которую видел на конференции (мы вежливо раскланялись), а потом почти нос к носу столкнулся с Джулиусом Мэксом. Тем самым генетиком, доклад которого мне так понравился.
    - Добрый вечер, - я поклонился.
    - Здравствуйте, молодой человек, - доброжелательно и очень живо отозвался Мэкс. - Если меня не подводит память, вы были на нашей секции?
    - Да, как слушатель. И был в восторге от вашего доклада. Рад возможности сказать вам об этом.
    - Спасибо, спасибо. А вы, я вижу, тоже поклонник оперы?
    - Да. Но не надо быть записным меломаном, чтобы захотеть воспользоваться случаем услышать Саковска-Элис.
    - Вы любите Саковска?
    - Да. Я вообще люблю контральто, а это…
    - Que tu me plais,..
    - О timbre etrange**, - продолжил я.
    - О, - удивился Мэкс, - даже так? А вы в Сэди просто туристом?
    - Нет, я на конференцию.
    - Но вы не выступали!
    - Выступал, но на другой секции.
    - И какой, простите за любопытство?
    - Нейрофизиология.
    - И что же заинтересовало молодого нейрофизиолога у нас?
    - Генетикой я тоже занимаюсь.
    - Тогда еще один нескромный вопрос: где?
    - В лаборатории Ларси. Вы его наверняка знаете, господин Мэкс.
    - Феона?! Конечно! Мой старый друг-соперник. Подождите! Не тот ли вы многообещающий молодой ученый, о котором писал мне Фео? С которым он делал последнюю работу по злакам?
    - Мы с ним последнее время занимались злаками.
    - И ваше имя?..
    - Ам. Рауль Ам.
    - Да-да, точно, вспомнил! Рауль.
    В это время ко мне подошел секретарь посольства:
    - Простите, господин Ам, но господин посол просил вас, по возможности, подойти в ложу.
    Судя по всему, никакого ЧП не произошло, просто бурная светская жизнь.
    - Не смею вас задерживать, - Мэкс улыбнулся. - Было очень приятно с вами познакомиться. Надеюсь встречаться чаще! И передайте, пожалуйста, привет господину Ларси.
    - Был польщен знакомством.
    Я слышал, как Мэкс, отходя, бормочет себе по нос:
    - Да, любопытного преемника нашел себе старина Фео.
    Когда я вернулся в ложу, там, помимо наших, была еще элегантная немолодая пара: мэр Сэди с супругой. Поскольку мужчины были заняты обсуждением каких-то своих проблем, я решил, что моя задача – развлекать даму. Но, как выяснилось, был неправ. Точнее, не совсем прав. Госпожа Тейса-Нори была отнюдь не декоративной женой, а ученым-агрономом. Так что ее интересовали не столько мои восторги по поводу их прекрасного города, сколько работа нашего института и даже, во многом – лаборатории Ларси. Точнее, результаты ее работы, новые сорта некоторых растений, которые, как она слышала, уже официально зафиксированы. Возможно ли их увидеть? Купить? То есть, меня пристроили к работе рекламного агента. Ну что же, о любимой родине тоже надо подумать. Сделка, насколько я понимаю, может быть выгодной. Так что, не раскрывая коммерческих тайн, я мог рассказать о свойствах интересующих ее сортов. К счастью, антракт заканчивался, и мэр с супругой отбыли, а я получил благодарность от посла.
    - Всегда буду теперь брать тебя с собой на переговоры, - шепнул Оду. – Ты просто очаровал мэриху.
    Во втором акте была та знаменитая ария, и, когда она закончилась, у меня возникла нелепая и излишне пафосная мысль, что моя жизнь уже не прошла зря. А в следующем антракте Оду ушел, как только включили свет. Он заметил в зале своего сегодняшнего партнера по переговорам и счел необходимым нанести визит. А я остался слушать рассуждения господина посла об энергичности госпожи Тейса-Нори, о том, что обязательно свяжется с соответствующими чиновниками на Амой, но что было бы крайне любезно с моей стороны передать ему мои краткие пояснения, что, собственно ей нужно. Я решил сделать это тут же, благо никакой дополнительной информации не требовалось. И успел забить в услужливо поднесенную мне секретарем нотебучину свои соображения и список видов и сортов как раз к началу третьего акта. Оду к нему сильно опоздал – видно, беседа была увлекательной.
    А вот как мы ехали обратно, я не помню. Помню только сам факт поездки. И еще, что вспомнилось странное, чуть резнувшее слух мэксово "преемник".
    Когда мы вернулись в отель и поднялись к себе, Оду спросил:
    - Не заглянешь ко мне для разнообразия?
    Он быстро прошел в номер, рассуждая о том, какое вино луче подойдет к Крэнку. И замер на полуслове и полушаге, зачарованно глядя на вазу с гладиолусами.
    - Какая красота! Хэме! Ты сумасшедший, но это великолепно! Как они прекрасны!
    - Они похожи на тебя, - честно сказал я, не заботясь о том, что мои слова звучат удручающе банально, если не вовсе пошло. Тем более что силуэт Оду в его зеленоватом наряде как никогда напоминал силуэт нераспустившегося гладиолуса: длинное узкое, расширение – и – выше - светлый бутон.
    А потом мы пили вино, "светлое и пронзительное, как Крэнк" - по словам Оду. И он рассуждал о важности неформальных встреч, что мы – то есть, он и я – привезем домой практически готовые проекты выгодных сделок, о том, что посол – профнепригодный надутый придурок. "Ты привезешь, ты. Ведь идея познакомить меня с мэрихой явно твоя. Я, если надо, подтвержу. И Питеру, и маманьке – если она спросит, конечно. Ты, похоже, и впрямь гений. У тебя нюх - или как это называется? – на потенциально выгодные ситуации. Или ты сам их провоцируешь. Или, наоборот, они сами слетаются к тебе, - думал я. - И как же мне повезло с тобой".
    А потом мы медленно и вдумчиво раздевали друг друга, начиная с осторожно вынутой бутоньерки, и разбирали прически, и плескались вдвоем в ванне, честно не позволяя себе ничего особенного, а затем Оду, уже сухой и с распущенными волосами, обнимал и ласкал гладиолусы, повторяя: "Неужели я такой красивый? Скажи это еще раз!" - и они – цветы и Оду – были так прекрасны… А потом мы занимались любовью – так, как только и можно было ею заниматься в этот невероятный день: страстно и изощренно, с рождавшимися новыми идеями…
    Оду спал, а я специально не засыпал, вспоминая и запоминая события этого дня – самого необычного, самого долгого, самого богатого. Отмечая только основные, важные вехи: купание в бурном море, секс, мой доклад и мой успех, великолепный Оду на лестнице отеля, праздничный ужин (с сексом же), настоящий театр, "Плачущая", гладиолусы… ну да, и опять секс. Если убрать повторяющийся компонент, то все остальное – события, способные сделать любой день запомнившимся на годы. Самый счастливый день в моей жизни. Подведя итог, я с чистой совестью заснул.

    Мне снилось что-то очень приятное, эротичное, но в этом сне не было ничего – ни событий, ни картинок. Только ощущения, но такие сладостные, такие… Я проснулся от собственного стона. И обнаружил, что извиваюсь на члене пристроившегося сзади Оду.
    - Я решил, что изнасилование – лучший способ тебя разбудить, - объяснил Оду в ответ на мое удивленное мычание, целуя мне ухо.
    - Угу, - еще не до конца проснувшись, пробормотал я. То ли соглашаясь с его выводами, то ли одобряя его действия в данный момент.
    - Ты дивно хорош, когда спишь, - прошептал Оду, немного ускоряясь. – И во сне ты такой жадный и нетерпеливый… Я влюблен в самого прекрасного и распутного блонди на свете.
    - И он отвечает тебе взаимностью, - я извернулся, чтобы поцеловаться.
    Нет, способ разбудить, конечно, хороший, так ведь и усыпить тоже! Мне стоило огромных усилий доползти до своего (соседнего!) номера, а в нем – до душа. Воду я включил, все еще почти спя. Но правильно, холодную. Так что через двадцать минут я был бодр, свеж, полностью одет и готов к подвигам. Например, зайти за Оду – не все ему ко мне бегать! Оду, в узких белых брюках при светло-алом верхе как раз перевивал свои волосы лентами в тон рубашке. В результате получились две толстых косы. Точнее, не косы, потому что делались они из двух прядей, на не трех или четырех. Но я не знаю, как такая прическа называется.
    - Как ты думаешь, господин посол, увидев меня в таком виде, умрет сразу или помучается перед смертью?
    - Сразу. Его организм просто откажется функционировать.
    - Да? А как можно затянуть агонию? Страшно хочется. Мне сегодня предстоит весь день просидеть в посольстве и заниматься очень нужной, но о-о-очень противной занудью. Ладно, будем милосердны – подарим ему легкую смерть!
    - Добрый ты! Кстати, а какой-нибудь ресторан или буфет тут по утрам работает, ты не знаешь? Надоело завтракать в номере.
    - Браво! Ты растешь над собой! Разбиваешь стереотипы и смело идешь вперед! – рассмеялся Оду. – Конечно, есть, и не один. Но я предлагаю ресторан на втором этаже, на террасе. Во-первых, вид, во-вторых, там фуршет. Сам все видишь, выбираешь и официантов ждать не надо. Тем более, у нас время…
    Посетителей в ресторане было немного, по-моему, в основном мои собратья с конференции. На нас умеренно поглядывали – видимо, узнавали участников вчерашнего мини-шоу. А спускаясь в холл, я по дороге зашел в магазинчик и купил себе батистовый шейный платок: по белому фону так густо, что и фона почти не видно – оранжево-терракотовые цветы с зелеными сердцевинками. Очень простенький и непритязательный с виду. Как раз к моей рубашке и куртке. А то расстегивать одну пуговицу мне как-то неуютно, а две – мало прилично, если без шарфа. А с собой ничего подходящего: якобы простого и, главное, легкого - я не прихватил. К тому же – сувенир. Оду меня одобрил:
    - Я же говорю: личностный рост!
    По уже сложившейся традиции я сел рядом с Жоржем.
    - Как прошел вчерашний вечер? Отпраздновали ваш успех?
    - О, вполне! К тому же, мы вчера еще были в опере.
    - Да, я слышал. "Абстейя", кажется, привезла Крэнка?
    - "Плачущую".
    - Завидую. Нет, какие-то плохонькие билеты можно было достать, - пояснил Жорж, - но я, видите ли, не слышу музыки. Бывает абсолютный слух, а у меня его абсолютное отсутствие. Я честно, по молодости, пытался его развивать, ходил на концерты… Для меня музыка – все равно шум, пусть и ритмизированный. Я стараюсь слушать, но через пять минут выясняется, что уже ничего не слышу и думаю о своем, никак с музыкой не связанном, я имею в виду хотя бы эмоционально. Об анализах нового пациента, о том, какой подарок выбрать жене, о том, стоит ли покупать новый костюм… Всякие бытовые мелочи. Обидно, знаю, что многое теряю.
    Я знал, что такое бывает. И, наверное, чаще, чем принято думать. Я даже читал об этом, помню у кого, но сейчас лень припоминать, рассказ это или роман, и на каком языке.
    – А вы, - сменил тему Жорж, - были со своим другом?
    - Да. У него было приглашение в ложу посла.
    - А вы очень гармонично смотритесь вместе, - заметил мой собеседник. – И не потому, что вы оба блонди. – Я удивленно посмотрел на него. – Вы думали, я этого не знал? – улыбнулся он. - У людей не бывает такой идеальной кожи, это видно даже без очков, - он на некоторое время замолчал, а потом неожиданно сказал: - Ваш друг похож на стрелу, пущенную из арбалета. Ею легко восхищаться, ее трудно понять и, тем более, трудно любить. А еще труднее – принимать ее любовь.
    - Почему вы это мне говорите? – ошарашено спросил я.
    - Наверное… - Он задумался. – наверное, потому, что… Вы ведь не просто друзья, и не просто любовники… Нет, нет, ваше поведение безукоризненно, - сказал он в ответ на мою мысленную краску, залившую лицо. Ну да, он же "внимательнее, чем другие". – Я хотел бы пожелать вам на прощание счастья.
    - Почему "на прощание"?
    - Я улетаю сегодня к вечеру, и на итоговом заседании и банкете меня не будет, уйду с перерыва. Так что простите, если был бестактен. Просто вы – самый приятный человек, которого я встретил на этой конференции. Наверное, вы мне так симпатичны, потому что такой же нелюдим, как и я. Мы уже подъехали, так что прощаюсь. И еще раз: счастья вам и успехов, будущее светило.
    - Вам того же!
    Мы распрощались, и я пошел к психотерапевтам, потому что больше идти вроде было некуда. Послушать. Разговор с Жоржем оставил какой-то странный осадок. Не то, чтобы неприятный, но… Я трехдневной давности был бы жутко горд, что меня назвали приятным человеком. В общем, сегодня тоже приятно. Но этот разговор об Оду… Непонятно как-то, зачем и к чему. С какой стати лезть в личную жизнь случайного собеседника, пусть и приятного, если тот не дает к тому никакого повода? Да еще и давать двусмысленные советы притчевидной формы? Неужели моя увлеченность Оду так заметна (пусть и особо внимательному диагносту), что… В общем, я не додумал, потому что все равно ничего не понял.
    На секции было все настолько непонятно, что даже скучно. Я не мог найти общих точек, хотя, по сути, мы зачастую занимаемся одними и теми же проблемами, только наше воздействие более… насильственное. Во всяком случае, таким выглядит. Так что я, вообще говоря, был готов к тому, что если меня раскусят (в смысле, поймут, кто я), то, в кулуарах, могут и побить. Фигурально, конечно. Но я был уже смелый, даже наглый. А принципиально иной подход к проблеме был очень любопытен. Но драчки не было, хотя на меня многие поглядывали весьма недоброжелательно. Больше того, я обнаглел настолько, что решил послушать спор трех курильщиков, услышав знакомые слова. А потом и включиться в беседу (с сигаретой, конечно!). Мне очень понравился один весьма темпераментный господин. В смысле, его высказывания. Так что продолжили беседу мы уже вдвоем.
    Он вообще был не врачом, а психологом, причем социальным психологом – то есть занимался тем, в чем я разбираюсь немногим лучше любого нашего выпускника-медика. Оду знает куда больше. Как вообще этого психолога сюда занесло, я не сразу понял. Оказалось, он участвовал в каком-то широкомасштабном исследовании наряду с другими психологами и врачами, и на конференцию приехала вся команда. На многие знакомые мне проблемы он смотрел с совершенно иной точки зрения, точнее, рассматривал их в другой плоскости, и это было весьма любопытно и поучительно. Он, со своей стороны, проявил вполне научный интерес к нашей социальной структуре, и впрямь уникальной. И с ходу выдавал весьма интересные предположения, пара которых оказалась, что называется, в точку. Так что мы с Ченом проболтали весь перерыв и большую часть громоздкого итогового заседания, полного тошнотворного официоза. Правда, в середине нам пришлось отвлечься. Когда, подводя итоги, перечисляли те из представленных работ, которые были сочтены наиболее значимыми (даже не по всем секциям). Отвлеклись, потому что прозвучало мое имя. Среди еще девяти (как же все любят круглые цифры!). Мысленно я надулся от гордости. Ну приятно же, черт возьми!
    А после уже не столь скучного для меня заседания был банкет. На котором я чувствовал себя вполне естественно. И знакомых уже приобрел, и вообще… Когда народ выпил и начал бродить между столиками, присаживаясь кто куда, все стали друг с другом знакомиться (вовремя, прямо скажем) и говорить о чем угодно, только не о том, ради чего сюда приехали. Я смог еще раз засвидетельствовать свою симпатию Мэксу, искренне поблагодарить Шульца… А после просто подсаживался к вновь образовавшимся компаниям, где видел знакомые лица, включался в разговор, потом отходил… В принципе, все как на любимых Оду приемах, только шумнее и, пожалуй, искреннее. За время этих прогулок я получил несколько более-менее завуалированных предложений более близкого знакомства, но ограничился только вежливым флиртом. Ни возможные претенденты, ни кто другой из присутствующих меня не заинтересовали. Вообще-то, мимолетная интрижка могла оказаться очень любопытной и в другой момент я бы наверняка на нее пошел. Тем более что две дамы объективно были очень ничего. Но я слишком устал за эти дни и хотел покоя. У меня не было душевных сил на приключения. Я мечтал провести остаток вечера с Оду. За спокойным разговором или молчанием, тихо и уютно. Понимая, что потом буду винить себя за упущенные возможности. Было бы неплохо, забавно, прикольно. Но не сегодня, дамы и господа, не сегодня.
    Ко мне подсел мой "оппонент", уже изрядно набравшийся, мы беседовали о какой-то ерунде, никак не связанной с нейрофизиологией.
    - Я, конечно, пьян, но я хотел бы извиниться перед вами.
    - За что? За ваши вопросы? Они были вполне логичны.
    - Нет. Это касается только меня, но хочется признаться… Я был настроен против вас, вас лично… Потому что вы… - Он явно не знал, как правильно сказать. Слово "блонди" он просто не знал, – другой. Как мне казалось. А вы вполне нормальный остроумный юноша. Пьете, курите, смеетесь. Я даже не удивлюсь, если окажется, что у вас есть любовница. Простите, я вас шокировал?
    - Да нет. Возможно, это я вас шокирую: любовницы нет, но есть любовник.
    - Просто замечательно! Я же говорю: нормальный! Давайте выпьем! – После рюмки его совсем развезло. – Всегда, когда я встречаю парней вроде вас, страшно расстраиваюсь из-за своей патологической гетеросексуальности. Понимаю, как много теряю.
    А я понял, что пора уходить. Взял такси и вернулся в отель. Было уже довольно поздно, но Оду еще не было. Я вышел на балкон, любуясь на луны. И тут ожил браслет: "Запарился, вернусь очень поздно, не жди. Целую все". Ну вот! Если видел, что так задерживается, мог бы и раньше сообщить. Я бы, может, и остался еще. Возможно, и поэкспериментировал бы… Я вернулся в гостиную и стал приводить в порядок свои разрозненные заметки. После чего выпил немного коньяка и лег спать.

    Просыпался я с полным сознанием свободы: долго и с удовольствием. Пройдясь по номеру, обнаружил подсунутый под дверь сложенный листок бумаги. На нем кокетливым бисерным почерком Оду с множеством завитушек и прочих архитектурных излишеств было написано: "Тружусь. Встретимся вечером. Отдыхай!" Вместо подписи был нарисован гладиолус – вполне узнаваемый, но имевший совершенно непристойный вид. Никогда не умел рисовать! А у Оду здорово получается.
    Я, абсолютно согласный с рекомендацией Оду, претворял ее в жизнь: после завтрака отправился на пляж, где нежился на солнышке (когда отчетливо появилось второе и стало жарковато, переполз в тень), купался (все-таки море – это чудесно!) и, чтобы ненавязчиво занять мозги, читал очень миленький авантюрный роман, якобы исторический – о начальном периоде освоения Галактики. Исторической правдой, насколько я могу судить, в нем и не пахло, но картина висела на гвозде весьма крепко, язык был не супер, но не косноязычный, временами не без остроумия, сюжет – в меру закрученным и без глупостей. Так что я спокойно расслаблялся часа три. После чего решил помечтать и вспомнить, смакуя, позавчерашний день. Сказочный, чудесный.
    И по ассоциации вспомнил вычурную тираду Жоржа о стреле. Никак не соглашаясь с ним. Стрела - не стрела, арбалет - не арбалет, но принимать любовь Оду мне было вовсе не трудно. Напротив – легко, очень легко. И сомнений в том, что речь идет именно о любви, у меня не было. Потому что трудно, невозможно себе представить другую причину поведения Оду. Что еще может заставить тебя поступать так? Выхлопотать командировку, в течение всего времени опекать, уделяя своим делам время, свободное от меня, терпеливо сносить мои пенки… И, удивительно, если вдуматься, как легко я принял все это! Как должное. А я сам смог бы так? Я люблю Оду, я это знаю, я это, в конце концов, чувствую, это так: он для меня если не все, то почти все. Но… Окажись я на его месте, мне бы и в голову не пришло даже попытаться (вышло бы или нет – другой вопрос) поехать с ним. Да, посочувствовал бы, успокоил, как мог, советов бы надавал от чистого сердца. Но просить Феона или Публия послать меня в командировку – мысли бы такой не возникло! А если бы случилось так, что мы поехали вместе… Нет, опять-таки, успокоить, посочувствовать, обнять – это пожалуйста. Подарить амулет на счастье – даже при том, что мы оба одинаково не верим в мистику – не догадался бы. А ведь как приятно было! И выбрать ему одежду я бы не смог – понятия не имею, какой у него размер ноги, воротника… И не смог бы догадаться. Его любовь куда более внимательнее моей, возможно, сильной, но куда более эгоистичной. И "Плачущая" - это ведь явно для меня. Самого Оду опера интересует мало. И что-то мне подсказывает, что приглашение нас к послу в ложу – сугубо его идея. Или провокация. Может, без подачи Оду посол и сам бы никуда не пошел.
    Оду сделал мне воистину царский подарок, на несколько дней подарив себя – всего себя, со своими знаниями и умениями. И сделал это так легко, естественно… А я… Хоть что-то дал ему взамен? Кроме слов? Подумал ли, как я могу украсить его пребывание здесь? Ведь даже не думал! Цветочки разве что подарил. Удачно, не спорю, но ведь и то - случайность! Не зайди я тогда за букетом для Саковска (о ней я подумал, между прочим!), то и не было бы ничего. А я что, о том, что Оду любит гладиолусы, не знал? Знал, а вот что можно подсуетиться и их купить для него, просто не подумал. Я вообще о нем не думаю. Не про него, а о нем. Знаю только то, что меня интересует или что может сделать его приятнее для меня. Редкостное себялюбие! Оду три дня танцевал вокруг меня с моими инфантильными страхами, и я же вчера на него обиделся: не вовремя, видите ли, сообщил о своих планах, бросил одного, лишил возможности кого-нибудь от скуки трахнуть! Мне было стыдно. И я не знал, что можно исправить. Вот что приятного Оду я могу придумать? Купить какую-нибудь милую мелочь? Какую? Узнать, нет ли сегодня-завтра здесь, в Сэди, какого-нибудь концерта? Неплохо бы, но разве я знаю имена любимых Оду авторов и групп? Или, хотя бы, как это направление (стиль?) называется? Понятия не имею. В отличие, опять-таки, от Оду, который все это про меня знает и помнит.
    Расслабленно-бездумное хорошее настроение как рукой сняло. Тем более что я сейчас отдыхаю, а он парится. Из-за меня, между прочим. Утром мне записку написал, а я ведь вчера вечером мог бы сделать то же самое. Словом, купаться мне уже не хотелось, читать тоже. Вообще ничего не хотелось. Какая же я бесчувственная скотина! Наглая и бессовестная. А что нервы есть – так уж это, извините…
    - Держи!
    У меня на коленях оказался довольно большой, с мою голову, овальный плод с гладкой сине-зеленой кожурой. Руки Оду обняли меня, и я почувствовал поцелуй в макушку.
    - Привет! Освободился?
    - Да! Совсем!!! Ура!! Каникулы!! Свобода! – Мой друг, в своем "незаметном" прикиде, с размаху уселся рядом на песок.
    - Совсем?
    - Ну, до послезавтра. Корабль у нас вечером, но мы приглашены к послу на завтрак. К часу. Скромный такой, домашний. Человек пятнадцать-двадцать. Наши, парочка местных. Ну, и мэр с супругой. Дресс-код свободный – но, разумеется, официальный. – Я вздохнул. Как-то быстро привык к здешнему безобразию. - Разрешаю зажать мэриху где-нибудь в уголке и надругаться.
    - Зачем? – Я чуть поморщился. Все-таки, шуточки у него…
    - На благо отчизны! Я понимаю, она не молода и не красотка, но можно же поднапрячься…
    - Не думаю, что стоит. Кларе это не нужно.
    - Ах, госпожа Тейса-Нори для тебя уже Клара? Быстро! А что значит "не нужно"? Она лесбиянка?
    Я только отмахнулся: Оду мог продолжать в таком духе бесконечно. Догадавшись, что поддерживать треп в предложенном ключе я не намерен, он переключился на фруктину:
    - Это местный брэнд. Ивентис. Нигде больше не растет. Вкусный. Сейчас мы его… - Оду сделал полукруглый разрез острым ногтем, откинул образовавшийся лоскут (сразу запахло, сладко и резко) и вонзился пальцем в нежно-зеленую сердцевину, поковырял в ней, вытащил палец с налипшей на нем массой и оправил ее в рот. – Действительно, вкусно! Его принято есть именно так. То есть, в ресторанах, конечно, подают очищенный и с ложечкой, но местные дома едят так. Да и на улице. Попробуй!
    Я раскрыл рот и получил порцию нежной субстанции, напоминавшей суфле. С тонким, очень необычным, но откровенно фруктовым вкусом. Меня поразил контраст: легкого, ненавязчивого вкуса и сильного, терпкого аромата. Необычно, но в самом деле очень вкусно. Не облизать кормивший меня палец я, естественно, не мог. Следующую порцию Оду съел сам, демонстративно облизав палец и губы (вполне чистые, он очень аккуратен) и заявил:
    - Теперь сам.
    У меня с первого раза так ловко не получилось, нежное суфле шлепнулось на живот. Пока я облизывал палец, Оду слизал упавший комочек – но не более. Второй раз оказался более удачным. Пока мы довольно быстро расправлялись с ивентисом, Оду рассказывал, что сегодня думал освободиться раньше, но пришлось (можно подумать, он был против!) встречаться с тем самым директором компании, с которым вел переговоры. И тот познакомил его со своей герл-френд ("Так они называют любовницу", - пояснил Оду), известной журналисткой. Не сомневаюсь, что Оду был в восторге от знакомства. Когда почти вся сердцевина ивентиса была выедена, мы разорвали его на две части и вылизали шкурку изнутри, после чего Оду, раздевшись до плавок, потянул меня купаться. Признаться, тут я почувствовал себя неловко: на какой-то момент я забыл, что мы, вообще говоря, на пляже не одни – и подумал, что, со стороны, мы, пожалуй, смотрелись несколько… Словом, малопристойно. О чем, запинаясь, и сообщил. Оду расхохотался, затем посмотрел на меня, как часто смотрит – словно я ребенок, в десятый раз задающий один и тот же вопрос. И все-таки снизошел до объяснения:
    - Да кому какое до нас дело!
    - Никакого, конечно. Когда так себя ведут парочки, никто и не смотрит. Но когда двое мужчин…
    - Когда так себя ведет парочка мужчин, тоже никто не смотрит. Сэди, конечно, не Мидас, но местное население вполне демократичное и не страдает гомофобией.
    - Это тебе твоя журналистка поведала?
    - Нет, с ней мы обсуждали проблемы макроэкономики.
    - Тогда откуда…
    - Ты разве не видел, как ведут себя люди на улице?
    - Ладно, верю.
    Конечно, я ничего не видел. Как всегда. Но Оду в подобных вопросах действительно верил безоговорочно.

  9. #9
    Я твердо решил сегодня полностью подчиняться Оду во всех его начинаниях и вообще быть как можно более приятным, соглашаться со всем, что он ни предложит. Пусть отдохнет и расслабится. Так что после купания мы вернулись к себе, чтобы, переодевшись, отправиться в город. Мой друг почему-то считал (и я не стал его разубеждать), что нам обоим "отель уже осточертел". Он выяснил, какой ресторан считается лучшим ("Не самым модным, шикарным и прочее, а с лучшей кухней. Куда ходит поесть, отдохнуть и потанцевать средний класс. То есть, самый правильный", - объяснил он) и даже заказал столик ("Мало ли что, вдруг у них сегодня выходной"). Так что мы взяли такси и отправились. Но до места, естественно, не доехали. Оду остановился где-то, как я понял, в центре, и повел меня пешком, даже не сверяясь с картой. Просто прогулка, "поглазеть". Глазеть, с моей точки зрения, было не на что. Не видел я таких городов (вообще никаких, кроме родного, не видел), но, право же, ничего не потерял. Мое впечатление от того, что я видел в рекламном фильме или из окна автобуса или машины, не изменилось. Здания как здания, не гении город строили. К тому же, моря видно не было, зелени в центре немного, город плоский, так что никаких неожиданных видов. Но Оду именно глазел. На дома, людей, витрины.
    Ресторан оказался небольшим. Один зал, перегороженный маленькими стеночками, украшенными низкими растениями с мелкими цветочками, распространяющими слабый горьковатый запах. С одной стороны – небольшая эстрада, перед ней – свободное пространство для танцев. Я, честно говоря, считал, что в ресторане танцуют вечером, поздно вечером – если в нем вообще танцуют. Но сэдийцы, по-видимому, считали иначе, потому что, когда мы вошли, несколько пар плясали под весьма энергичную и громкую музыку. Действительно, почти все места были заняты. Нас проводили к столику. Оду чуть заметно поморщился: с нашего места зал был виден плохо. Я, естественно, предложил ему более удобное (с его точки зрения) место, откуда была видна часть зала и танцевальной площадки, удовольствовавшись зрелищем затянутых кожей панелей стены и перегородки с цветами. И, естественно, самого Оду.
    Еда и впрямь была превосходной. Причем одно блюдо (мы его не узнали, потому и заказали) было тем же, что и в гостиничном ресторане. И столь же вкусным – но абсолютно другим: с другими приправами и более поджаристое. Оду расспрашивал меня о последнем дне конференции, о банкете, с кем я познакомился и так далее. На мое заявление, что у меня была возможность провести ночь в другом месте, разочарованно пожал плечами: почему я не воспользовался шансом. Вообще, он считал, что, оставленный без его наставлений, я провел вчерашний день бездарно: никаких нужных знакомств не завязал, нового любовного опыта не приобрел… И с азартом пересказывал содержание своих бесед с директором и его дамой, засыпав меня кучей сведений о структуре местной экономики, об их "очень забавной" системе тарифов городского транспорта, о намечающемся реформировании армии Маринтибы, сравнивал нашу систему импортных пошлин со здешней. Я честно кивал, хотя половины его речи понять был не в состоянии: ну как я могу сравнивать, если о нашей системе пошлин тоже не имею ни малейшего представления. Даже никогда не задумывался, есть ли она вообще.
    - Вообще, много очень любопытного. Вернусь, надо сравнить системы разных государств, не входящих в Федерацию, особенно со сходной структурой импорта.
    - А они есть? Я всегда думал, что мы уникальны.
    - Разумеется, такой катастрофической нехватки продовольственных ресурсов и таких чудовищных почв (ну, в этом ты должен лучше меня разбираться) нет нигде. Но немногим более богатые в этом плане планеты есть. А уж те, у кого с ископаемыми беда… Кстати, перед десертом потанцуем?
    - Пожалуй, а то не сможем его оценить по достоинству.
    В это время к нашему столику подошел немолодой мужчина, рыжие с проседью волосы которого были заплетены в такие же косички, как у Оду, и тоже с перышками. Обольстительнейшим образом улыбнувшись мне, он обратился к Оду:
    - Вы разрешите пригласить вашу даму… - тут он, видимо, разглядел меня как следует, потому что смешался, покраснел и принялся рассыпаться в маловнятных объяснениях. Мы с Оду улыбнулись, успокоив его, что "все в порядке", и он, все еще красный, отошел.
    - Он был так ослеплен красотой твоего лица, что больше ничего не видел, - рассмеялся Оду.
    Я согласно кивнул. Но эта, скорее забавная, в общем, ошибка меня почему-то сильно расстроила. Веселое настроение как ножом срезало.
    - Что с тобой, - удивился Оду, заметив, что я внезапно помрачнел, - что-то случилось? - Я отрицательно помотал головой. – Ты что, из-за этого подслеповатого "кавалера"?
    Я был вынужден признать, что да.
    - Неприятно как-то, что он принял меня за твою бабу.
    - А что неприятно: что за бабу, или что за мою?
    - Сочетание, - я смотрел в тарелку. – Я понимаю, что он не разглядел сразу, но… Я что, похож… - Признаться, я и сам не готов был сформулировать дальше. Так, чтобы не звучало обидно для себя.
    - Нет, - резко сказал Оду, - нет, не похож. – Он понял, что я подумал. – Смотри на меня и слушай внимательно: ты самый умный, самый красивый и самый смелый мужчина из всех, кого я знаю.
    - Смелый, - я усмехнулся.
    - Надеюсь, ты знаешь разницу между смелостью и решительностью? В последней, - Оду улыбнулся, - тебя действительно упрекнуть сложно. Может, это и недостаток, но он очарователен. И ты мне нравишься таким.
    - "…love us for our defects. If we have enough of them they will forgive us everything, even intellects***", - процитировал я.
    - Любить за недостатки – не знаю. Но точно – не за достоинства. Но, любя, их действительно можно простить.
    Оду улыбался. А я подумал, что совершил маленькую подлость: он наверняка не помнил этих слов (если вообще читал), и не знал, что я убрал первое слово: "women". Это нелепое происшествие выбило меня из колеи. Я постарался полностью убрать грусть с лица, и, кажется, в этом преуспел. Оду продолжал комментировать местную жизнь, снова и снова поражая меня своей наблюдательностью. "Им бы с Жоржем посоревноваться, - подумалось мне. – Хотя нет, Жорж наблюдает людей, а Оду – предметы и факты". Кстати, я ведь ему о той беседе с Жоржем не рассказывал, хотя понимал, что Оду наверняка было бы приятно услышать подобные комплименты. Но уж больно странный был разговор!
    Танцевать мы все-таки так и не пошли. В чем я, и небезосновательно, винил себя. И это после того, как решил сегодня во всем угождать желаниям Оду, а если возможно, и предупреждать их! Опять моя дурацкая эмоциональность, которая суть "только нервы".
    Вполуха слушая рассуждения Оду, я пытался понять, что, в сущности, меня так задело? Что этот мужик принял меня за женщину? Скорее всего, он и впрямь со своего места мог видеть только мою голову, возвышающуюся над цветочным бордюром. И имел все основания предположить, что она принадлежит женщине, причем очень красивой женщине. Ведь у всех нас черты лица достаточно женственные, некоторые вообще куколки, мы с Оду еще не самый крайний вариант. Его-то за женщину не приняли, потому что он был лучше виден и его прическа, судя по всему, более мужская по местным понятиям, а вот моя – нейтральная (я уже стал внимательно разглядывать публику). "Так из-за чего я не в себе – а ведь я, несомненно, не в себе? Чувствую себя обиженным, даже, возможно, оскорбленным. Ведь действительно неприятно, что меня приняли за девушку Оду, за его "герл-френд". А когда ошибка обнаружилась… Разница невелика: любовница, любовник… Но я и впрямь любовник Оду, и этого не стесняюсь. Не горжусь, пожалуй, тоже. Но – радуюсь. Но если меня принимают (могут принять) за его мальчика… Стоп-стоп: я завелся, что меня приняли за слабого, подчиненного в паре. Женщины - слабый пол (ага, особенно Клара Тейса-Нори!) и прочие глупости. И я слабый, уке. Но ведь я всегда был уверен, что не играю в подобные игры! Ну хорошо, предположим, наши отношения с Оду сложились бы именно таким образом, с жестким распределением ролей – это что-нибудь изменило? Нет. Думаю, нет. А вот превосходство Оду надо мной признаю и признавал всегда, как некое изначальное знание". Чем больше я анализировал, тем больше путался в собственных аргументах. И решил прекратить эти никуда не ведущие размышления. Вот если завтра выяснится, что я все еще переживаю из-за этой глупости – тогда можно будет и попробовать подумать. Может, меня переклинило из-за чего-то другого, чего я просто не заметил? Или какой-нибудь сосудик в лимбе заиграл не вовремя…
    Решив сегодня здесь не танцевать, Оду сразу потерял интерес к ресторану, и, как только все было съедено, поволок меня к выходу.
    - Будем гулять, – заявил он, - шляться по улицам и знакомиться с ночной жизнью.
    Так мы и сделали. Мы бродили по городу, заглядывали в бары, в каждом из которых следовало, с точки зрения Оду, обязательно выпить, причем желательно что-нибудь местное (хотя сам признавал местный алкоголь малоинтересным). Впрочем, после третьего-четвертого бара он уже не казался столь плохим. В каждом заведении Оду считал необходимым перекинуться парой-тройкой фраз с барменом и был в восторге, что его принимают за местного.
    Только я хотел заметить Оду, что обстановка вокруг немного изменилась – стало более шумно и ярко, как Оду сообщил, что мы пришли, наконец (а я-то и не знал, что мы сюда идем) в местный веселый квартал:
    - Средоточие ночной порочной жизни Сэди. Не Мидас, конечно, но любопытно. Ознакомимся?
    Я, в отличие от просвещенного Оду, в Мидасе никогда не был – что мне там делать?
    - Разумеется, - согласился я, - ночь и порок – это по мне.
    - Тогда вперед! Снимем местных шлюшек, а?
    - Почему бы и нет?
    - Как тебе эти цыпочки?
    "Цыпочки", крупные, тяжеловесные и малоодетые, не вдохновляли, в чем я честно признался. Оду легко согласился, что торопиться нам некуда. Зато углядел на углу стриптиз-бар и потащил меня туда (я, впрочем, не сопротивлялся). Помещение оказалось крохотным: с десяток маленьких, на двоих, столиков, расставленных полукругом перед сильно выступающей вперед эстрадой, заполняли его целиком. Было почти темно, только сильный луч света, направленный на исполнительницу, которая, медленно изгибаясь, последовательно освобождалась от одежды. Которой, судя по груде на полу, на ней изначально было надето много. Даме было где-то около тридцати. Черты ее лица под сильным гримом, превращавшем лицо в маску миленькой куколки, разглядеть было трудно, но что-то подсказывало, что красавицей она на была. Сказать, что ее движения были красивыми или хотя бы соблазнительными, тоже было затруднительно. Я подумал, что, наверное, вот так женщина раздевается дома – если не для того, чтобы пойти в душ, то перед своим благоверным, дремлющим за бокалом пива перед телевизором. Словом, было откровенно скучно. Когда одежды не осталось, то можно было увидеть, что фигура у нее весьма средненькая, тургор кожи не ах. Зато подбритые в полоску волосы на лобке были выкрашены в зеленый цвет. Создавалось впечатление, что она засунула себе между ног пучок травы. Может, сэдийцы находят это пикантным, не знаю… К тому же воздух в зальчике был так насыщен сигаретным дымом, запахом спиртного и множества различных, в основном весьма ядреных духов и одеколонов, что дышалось с трудом. Из исследовательского любопытства я бы досмотрел выступление до конца, но не более. Однако Оду, потягивая очередной подозрительный коктейль, смотрел на предлагаемое действо с явным интересом – к его чести скажу, что не эротическим. Чего нельзя было сказать о других посетителях, просто сочившихся вожделением.
    - Посмотрим дальше.
    Я кивнул и закурил. Не потому, что хотелось, а чтобы перебить для себя слишком уж густую атмосферу.
    Следующая артистка, вышедшая на сцену закутанной в меха (искусственные, разумеется!), в перчатках и шляпе с вуалью (безвкусица ее наряда – отдельная тема), ничем принципиально не отличалась от предыдущей. Оду предложил уйти, я, естественно, согласился.
    - Мы выбрали слишком дешевое место, - заявил он. - Пошли искать что-нибудь классом повыше.
    Нашли. И зал больше, и кондиционер работает. И девушка даже пыталась танцевать. Но, по сути…
    Мы продолжали свои исследования. Мужской стриптиз (большую часть зала заполняли женщины, но нас они смотрели с пониманием) – накачанные парни брутального вида сдирали свои одеяния как бы в порыве страсти, сопровождая раздевание непристойными жестами и движениями. Столь же тоскливо, как и женский. В гей-баре со стриптизом такой же качок, что и в женском, но одетый в кожу, сменился столь манерным "нежным" вьюношей с локонами (он явно давно разменял тридцатник), что я удержался от смеха только благодаря нашей фирменной выучке.
    Шоу в "лучшем эротическом театре Маринтибы" - и впрямь небольшой, но вполне пристойный театр, с большими подсвеченными афишами при входе; со швейцаром в виде пышной блондинки в коротенькой пышной юбочке и корсаже; с фойе, увешанном соответствующими голограммами и зрительным залом – являлось представлением, даже имевшим сюжет. В первой новелле он и она любили друг друга в номере гостиницы, где встречались тайком от ревнивого мужа-импотента; а во второй двое мужчин, подглядывающих за тоскующей в саду девицей, решили ей помочь. Незатейливый трах, мастурбация и минет тоже в самом простом варианте. По принципу: все, как в жизни. Члены у артистов были внушительными, но фигуры оставляли желать много лучшего, а тетки хоть и изображали оргазм, его не испытывали. На предложение Оду свалить я ответил, что в противном случае могу заработать импотенцию.
    - А что, есть признаки?
    - Этого еще не хватало! – возмутился я.
    Пока мы шлялись по зрелищам, наступила ночь, народу на улице стало больше.
    - Ну, так как насчет шлюшек? – поинтересовался Оду, которому импотенция явно не грозила. Он, похоже, решил во что бы то ни стало получить от сегодняшнего вечера законную порцию местной пикантной экзотики.
    - Пошли выбирать.
    Выбирать было из чего. Проститутки всех типов и цветов кожи, всех полов, включая трансвеститов и забавные сочетания, типа миниатюрной пышногрудой брюнеточки, в разрезе юбки которой явственно мелькал крупный пенис. Но все они не казались мне если не соблазнительными, то, хотя бы, занятными. Право же, вчерашние претендентки и претенденты на мою благосклонность были куда как интереснее. Но если Оду хочется, я уж как-нибудь перетопчусь. Но мой друг тоже не был в восторге от толпящихся вокруг красоток и красавчиков, активно стремящихся привлечь наше внимание.
    - Не могу определиться. Кажется, я еще слишком трезв, - поделился он со мной своими выводами.
    Я не был согласен с последним утверждением, но спорить не стал. Так что мы выбрали приятный с виду бар без стриптиза и устроились в уютных креслах. Я заказал коктейль с невнятным названием, но очень эффектный с виду: подавался он в большом вычурном бокале, почти чаше, был сверху покрыт взбитой массой, украшен фруктами и посыпан орехами и тертым шоколадом, утыкан светящимися шариками и крохотными печенюшками. Чем-то он напомнил мне здание Сэдийской Оперы: очень много всего сразу. Вкус, к сожалению, был не очень. Зато фрукты и печенье – первоклассными. Оду выбрал себе слоистый коктейль – казалось, что в высокий бокал поместили обезумевшую радугу. Мы пили и рассматривали публику под информацию молоденькой певицы о том, что будет "когда я закрою дверь и подниму ножки". Оду скучнел на глазах, но не сдавался: погладил по попке проходящего мимо стройного мальчика с пронзительно-розовыми локонами, но когда тот обернулся, явив нам размалеванное усталое лицо с мешками под глазами - очень натурально сделал вид, что он здесь ни при чем. Потом пригласил к себе на колени подозрительно юную девицу, и даже, заказывая ей выпивку, немного полапал за грудь. Но когда принесли заказ, усадил ее на соседнее кресло – просто приподнял ее одной рукой и пересадил – и, несмотря на ее восторженное хихиканье, не сказал ей больше не слова.
    Мы снова оказались на улице. После полосатого напитка Оду немного развезло.
    - Зайдем куда-нибудь, посмотрим, может, что интересное?
    - Ну что здесь может заинтересовать нас? – не выдержал я. – Сам подумай! Да любой фурнитур, выгнанный за пьянство и полную профнепригодность, сделал бы в Сэди головокружительную карьеру порнорежиссера!
    Оду в задумчивости уставился на стену, украшенную изображением обнаженной блондинки, которая, изогнувшись в томно-кошачьей позе, тянулась длинным языком к чьему-то фаллосу.
    - Самая лучшая женщина из всех, кого я нынче встретил, - сообщил он мне с какой-то детской обидой. Признаться, девушка на голо и впрямь была очень недурна. – "Когда я закрою дверь и подниму ножки", - повторил он припев. – Порок и впрямь уныл и отвратителен. Поехали домой. На Даарсе квартал красных фонарей более интересен.
    Когда мы подошли к стоянке такси, водители тут же окружили нас, наперебой предлагая отвезти "туда, где вам предложат такие изысканные наслаждения, которых здесь – кивок в сторону сияющей улицы – не найти". Уж не знаю, что они собирались предложить: маленьких мальчиков, парализованных старушек, обученных ящериц или зрелище совокупления младенца с воробьем. Но Оду так глянул на них, что они просто телепортировались в свои машины. Мы взяли беспилотный автомобиль и отправились в отель.
    - Я просто распух от патриотической гордости, - Оду откинулся на спинку сиденья, насколько позволяли габариты тесного салона.
    Оказавшись в машине, я мысленно вздохнул с облегчением: этот дурацкий, утомительно-пустой день закончился. Какое счастье! Сейчас мы вернемся к себе… Оду сидел рядом – расслабившийся, усталый, опьяневший и такой умопомрачительно красивый! Им невозможно было не любоваться. И невозможно не прикоснуться. Что я и сделал. То есть, я сначала только слегка прикоснулся, а потом… Тем более, что под этой легкой одеждой тело так близко и доступно… И в этом наши с Оду мнения абсолютно совпадали… Отдельные пуговицы оказались вредными и никак не хотели расстегиваться. Им же хуже! Какой он у меня все-таки темпераментный, с ума сойти! А когда мои пальцы коснулись серебряного даже на ощупь шелка, моя крыша окончательно со мной распрощалась. И езжай по своим делам! Как чудесно! Как сладко… Сладостно…
    - Как я соскучился по тебе! Я хочу тебя полностью… Всего… Сейчас… - прошептал Оду. – Давай.
    Заднее сиденье автомобиля не предназначено для занятий любовью даже пассажиров со средними габаритами. Что уж говорить о таких дылдах, как мы! Я изворачивался, как мог, и принятая мной поза превышала все мои представления о собственной гибкости. И как-то еще Оду умудрился надеться на меня. Безумие. Упоительное, сверкающее. Удивительно, но память, сохраняющая мельчайший нюанс ощущений так, что его можно восстановить и пережить вновь, об оргазме оставляет только знание. Знание о его притягательном великолепии – и все. Каждый раз – удивление и потрясение.
    Когда мы наконец приняли несколько более физиологичные позы, стало ясно, что наше возбуждение лишь слегка спало, и мы были слишком близко друг от друга и слишком далеко от отеля.
    - Хеме, это потрясающе! Обязательно надо повторить. Тебя ведь еще никогда не трахали в машине?
    Я не стал разочаровывать Оду, что подобный опыт у меня имелся. Правда, это было дома, и машина была не в пример просторней - я тогда просто сел на колени к обаятельному лектору. Теперь же пришлось проявлять чудеса акробатики. Но с каким удовольствием!
    С некоторым недоумением я обнаружил, что машина стоит. И, кажется, довольно давно. Хорошо хоть, что стекла поляризованные. Приводить себя в порядок в этой тесноте было непросто. К тому же выяснилось, что пару пуговиц я Оду все-таки оторвал. Он решил эту проблему, завязав полы рубашки узлом на животе. Я потерял резинку с волос – ну, это мелочь. И, похоже, растянул связку в плече, надо обязательно будет смазать. Так мы и зашли в отель: пьяные, растрепанные, в изжеванной одежде, с довольными раскрасневшимися мордами – изображать невозмутимость было лень. Та еще картинка!
    Было уже поздно, и мы разошлись спать, тем более что Оду предупредил, что завтра надо встать рано: он хотел отправиться с утра на базар.

    Если рано по понятиям Оду – значит, как на работу. И утреннее купание, увы, не предусмотрено. Я честно проснулся сам и, одевшись, отправился к Оду – тоже уже готовому к выходу. Памятуя вчерашнюю путаницу (о которой вспоминал, кстати, абсолютно спокойно), я попросил его заплести мне косички. Оду понимающе кивнул и от язвительных комментариев воздержался. Как, впрочем, и от излишней пылкости исполнения: видно, очень хотел попасть на базар вовремя.
    Зрелище того стоило. Это было истинное пиршество для глаз. Прилавки, заваленные еще хлопающими жабрами разноцветными рыбами, рыбищами и рыбешками; шевелящимися и спокойно лежащими моллюсками и прочими морскими чудищами; плодами всевозможных форм и оттенков (включая самые невероятные). Сильный, одуряющий, но очень свежий, здоровый, если можно так выразиться, запах. А вот громкость звука можно было бы и притушить – но это я так, надо же поворчать: привычка. Подобное я видел только на старинных картинах. А здесь – живое, настоящее, можно потрогать, понюхать. И съесть. Кстати, последнее мне в голову не приходило. Прекрасно зная, что все, что я вижу – еда, причем большую часть можно есть прямо так, я не имел ни малейшего желания даже попробовать. Пиршество было исключительно визуальным. И мои глаза с жадностью впивались в роскошное угощение.
    Мы с час, наверное, бродили по базару. В основном молча – говорить и пытаться расслышать сказанное в этом гаме было лениво. Выходили мы с другой стороны, где сеть переулочков представляла собой одну большую харчевню. А по сути – множество лоточков, прилавков, крохотных забегаловок. Некоторые торговали с тележек, из багажника автомобилей или просто из стоящих рядом весьма живописных корзин. Кое-где, прямо на дороге, стояли столики, так что идти временами приходилась, протискиваясь между стульями. Оду предложил здесь и позавтракать. Я согласился, уверенный, что наш сегодняшний завтрак так и был задуман. Запахи действительно были одуряющими и вызывали обильное слюноотделение. А вот подобающая приготовлению пищи чистота явно отсутствовала. Конечно, травануться или подхватить какую-нибудь заразу мы не могли по определению, но… А, ладно!
    У одного прилавка мы взяли тарелку выловленной из кипящего масла какой-то мелкой морской живности (кое-кто оказался даже в панцире), у другого – маленькие шашлычки, к которым Оду предложил чьи-то маринованные стебли, которые успел купить, пока я глазел на прилавки в стиле Снайдерса. А потом я здорово лопухнулся: маленькие лепешечки, посыпанные чем-то зеленым, оказались не солеными, а приторно-сладкими, причем сладость была какой-то очень простой, пресной. К тому же они были буквально пропитаны жиром. Мы их скормили какой-то местной зверюшке (мне совершенно не хотелось вспоминать ее латинское имя), отдаленно напоминающей кошку. Зверюшка была благодарна. Пока мы ели, Оду, как обычно, обсуждал увиденное:
    - Ты заметил, какой странный акцент у тех смуглых рыбаков? Как цены на фрукты зависят от степени зрелости! Мясо здесь вовсе не дешево.
    Я, разумеется, ничего этого не видел. Рыбаки были и смуглые и какие-то другие? Может быть. Я не обращал внимание на людей, торгующих всей этой красотой. Вспоминались только некоторые детали: смуглая полная рука женщины с сильными, унизанными тонкими серебряными кольцами пальцами, перебирающая пучки зелени; темно-каштановые длинные локоны – упругие спирали (стопроцентно не завивка!) - немолодого жилистого мужчины за прилавком, торгующего незнакомыми овощами явно одного вида, но с добрую дюжину сортов, различающихся и по форме (от длинных, величиной с палец, до ребристо-круглых с головку новорожденного) и по цвету (от молочно белого до черно-лилового через все оттенки розового-синего-зеленого, включая полоски). Сухонькую старушку с короткими пушистыми седыми волосами, азартно и чуть раздраженно спорящую со здоровенным лысым мясником, какую специю надо класть в рыштху (как я понимаю, какое-то блюдо).
    - Ну, теперь мы сыты и готовы к подвигам. Пошли осматривать город?
    - А зачем? – искренне удивился я.
    - Так ведь ты у нас любитель истории, архитектуры и прочего… изящного.
    - Архитектура после двадцать первого века меня не интересует, кроме шедевров, коих здесь не наблюдается.
    - Ну и ладно! Тогда поехали кататься.
    По дороге Оду остановился у какого-то прилавка, где торговали журналами, сигаретами, водой и прочей дребеденью, и купил связку разноцветных звездочек на тонких проволочках. Затем мы вновь взяли беспилотник и отправились. За город. По дороге Оду вплел мне эти звездочки в косички: "Вот теперь все правильно!"
    Мы ехали по довольно извилистому шоссе вдоль моря. Которое все время оставалось справа, то совсем близкое, так что, открыв окно, мы слышали его шум; то вдруг далеко внизу, кажущееся совсем маленьким; то вовсе исчезающее за деревьями. А слева - то холмистая равнина, где поля перемежались лугами и рощицами, со смутным силуэтом гор на горизонте, то эти горы подступали к самой дороге. И селенья и городки, сияющие на солнце (солнцах?) – и на равнине, и на склонах гор, и на вершинах высоких холмов. Живописно – слов нет! Правда, нет.
    - Это, - прервал молчание Оду, - как ты понимаешь, не основная трасса. Та идет выше. А мы на обыкновенной местной дороге. Кстати, ее поддерживают в прекрасном состоянии, обрати внимание. Но она, - Оду вернулся к прежней мысли, - считается местной достопримечательностью, как, - он стал передразнивать манеру гида, - "одна из живописнейших дорог на всей Маринтибе, с которой можно любоваться…" А ведь не врут! Красиво!
    Я только кивнул. А что можно было сказать? Только: "Да, очень красиво". Ничего не говорящая фраза. Тут нужен поэтический дар, чтобы пяти- или шестистопным ямбом с глубокими рифмами предать ясную прелесть раскрывающихся пейзажей.
    Дорога теперь шла по лесу, мы съехали на обочину и, уже пешком, углубились в лес. Смотреть, трогать, нюхать – и балдеть. Оду, успевший уже по своей работе побывать на паре-тройке планет и не без основания изображавший передо мной бывалого путешественника, мгновенно растерял весь свой гонор. Он тоже первый раз был в диком (не вовсе девственном, но все-таки диком) лесу, без проложенных для туристов тропинок с указателями. И он так же, как и я, удивлялся и восторгался, разом превратившись в мальчишку. Настоящая природа! Живая! И мне было столь же фиолетово, какими полезными признаками обладают все эти растения, как ему – какую они могут иметь экономическую ценность и что предпринимает правительство для их сохранения. Вокруг шла своя жизнь: кто-то прыгал у нас над головой, кто-то переговаривался резким свистом со своим собратом, небольшая пестрая птица сердито на нас закричала, усевшись на сук: наверное, мы слишком близко подошли к гнезду. У самых моих ног что-то легко зашуршало. Я посмотрел вниз: зелено-коричневая змейка резво уползала в высокую траву. Я так удивился, что среагировал с задержкой, и когда протянул к ней руку, она уже скрылась в траве. Я отчаянно прихлопывал тонкие шелковые стебли ладонями, нащупывал пальцами – но она уже успела уползти.
    - Что ты там нашел?
    - Змею. Точнее, змееныша. Он совсем еще юный. Хотел тебе показать, а он сбежал.
    - Ядовитая?
    - Да, настоящая ядовитая змея! Какая жалость! Если бы ты видел! Такая прелесть!
    - А если бы эта "прелесть" тяпнула тебя за руку?
    - Тогда бы было очень больно, и рука бы распухла. Не умер бы, не надейся! Ее яд не смертелен даже для обычных людей, если это не маленький ребенок или ослабленный больной. Но она бы не укусила. Я же вел себя нежно. Мы бы только полюбовались… А он не понял. Глупый еще, маленький.
    - То есть, тебе не было страшно?
    - Нет, - удивился я.
    - И не противно?
    - А ты когда-нибудь змею трогал?
    - Зачем? – Оду аж передернуло. – Гадость всякую… Холодную, липкую…
    - Не трогал. Они очень приятные на ощупь: чуть теплые, и как очень ворсистый шелк. Нет, скорее, как крупный панбархат. Холодными они, как ты догадываешься, могут быть, когда вокруг холодно. Тогда они совсем неактивные, не ползают и не кусаются. Может, еще встретим?
    - Только умоляю, не бери ее в руки! И вообще не трогай.
    Но больше мы с лесными обитателями не встретились. Исключая, конечно, насекомых.
    Мы бродили по лесу, спускались в овраги, я залез на дерево, после чего Оду, естественно, последовал моему примеру и даже прошелся по толстой, почти параллельной земле ветке довольно далеко, она уже стала опасно склоняться, и я немного испугался: скорость реакции, конечно, великая вещь, но падение с пяти метров… К счастью, все обошлось, и мой друг, страшно гордый, возвратился ко мне, сидевшему у ствола.
    - Ты тут так уютно устроился… Словно всю жизнь жил на деревьях.
    Я пожал плечами:
    - Наверное, активизировались какие-то гены, - мне и впрямь было очень удобно и уютно. И совершенно не хотелось спускаться. Сидел бы так, любовался игрой света в листьях, размышлял…
    И мы снова шли, нюхали цветы, пили воду из родничка (судя по следам на влажной почве, он пользовался популярностью у местной фауны), ели какие-то плоды с жестковатой кожурой, кислой сочной мякотью и множеством мелких косточек. Их родных братьев, но цивилизованных, раза в три крупнее, мы видели сегодня на базаре.
    Вернувшись к машине, мы продолжили путь, и, увидев внизу прелестную бухточку, вновь остановились и спустились вниз. Вокруг не было ни души, так что купались мы нагишом. Какая это, оказывается, разница: купаться в плавках и без них! Мелочь, казалось бы… Я пожалел, что тогда, в бурю, не разделся догола. Вот было бы здорово! Нет, нет, ничего неприличного! Просто море (не вода, а именно море) лучше понимается. В отличие от цивилизованного очищенного пляжа, дно здесь было неровным и на нем росло. Всякое разное, цветное и скользкое. И в этом цветном жили. Тоже разные и цветные, очень юркие и любопытные. Одна маленькая рыбка – не рыбка, а чудесная елочная игрушка – решила меня поесть. Вполне успешно выкусила крошечный кусочек ноги и принялась жевать. Больно особенно не было, а вот обидно…
    Подзамерзнув в воде, мы устроились обсыхать и греться на поросшей шелковой травой лужайке чуть выше по склону, быстро поняли, что два солнца – это жарковато, и убрались под тень вполне классического платана (интересно, значит, здесь они прекрасно прижились!). Потом мы долго занимались любовью, а затем почти столь же долго отмывали друг друга в море – мы все перемазались в траве, а натуральные красители стойкие. И снова валялись на лужайке, Оду наблюдал за небом и морем, я рассматривал траву перед носом: не изучал, а просто внимательно разглядывал переплетение травинок, листочков, крохотных цветков. Был в древности такой стиль шпалер: "milles fleurs". Теперь понятно, откуда он. Ко мне приползла гусеница. Маленькая изящная гусеница, черная и мохнатая. Я положил на ее пути палец. Какой он тяжелый и грубый рядом с ней! Гусеничка подумала-подумала - и стала решительно переползать внезапное препятствие. Она уже полностью была на мне, охватив палец подобием мехового кольца (кстати, идея: кольцо из тонкой полоски меха или длинноворсного бархата), когда ей пришло на ум исследовать, что это такое, и она решительно повернула, направившись в сторону ладони.
    - Оду, посмотри, какое чудо!
    - Красивая. Смелая, - Оду осторожно погладил гусеницу подушечкой пальца. – Очень хороша. Как твои ресницы.
    - Что?!
    - Оказывается, твои ресницы похожи на гусениц! Такие же прелестные, черненькие и мохнатенькие. И шелковые. Да-да! Особенно, когда ты вот так ими хлопаешь. Дать зеркало, чтобы убедился?
    Я, забывшись, махнул рукой, и бесстрашная исследовательница упала на траву, свернувшись в полете в тугое колечко, точнее – в пушистый шарик. А я, перевернувшись на спину, тоже стал смотреть на облака. Мне было невероятно хорошо и спокойно. Так хорошо (именно "так", а не "столь") мне не было никогда. "И, - подумалось, - вряд ли будет". Потому что это был совершенно особенный день. Очень спокойный и очень какой-то правильный. Я подумал, что сегодня мы с Оду очень мало говорили. Просто молча наслаждались, и при этом каждый думал о чем-то своем, и эти мысли не мешали нашему… взаимопониманию? И еще – я впервые в жизни чувствовал себя свободным. Мы сегодня могли делать все, что хотели, и не было "надо". Чуждого, извне "надо". Ни малейшего напряжения, минимального насилия над собой. Присутствовало только наше, личное "надо": надо встать пораньше, чтобы успеть на базар. Это не насилие. Как же мы, на самом деле, связаны и ограничены!
    - Давай, не будем уезжать, - сказал я. – Останемся здесь. Мне здесь так нравится.
    - Как это?
    - Попросим политического убежища. С нашими мозгами на достойную жизнь заработаем.
    - К нашим мозгам неплох бы изначальный капитал.
    - Найдем. Высокие красивые блондины здесь тоже ценятся. Пойдем на панель, подзаработаем…
    - Ты серьезно?
    - К сожалению, нет. Сверхспециализированные организмы могут существовать только в неизменной, строго определенной среде. Где-то далеко произошел катаклизм, образовались горы, изменилась роза ветров, чуть другая флора в тысячах километров от этих гор – и прощай, зверюшка! Так и мы. Так что, как ни прекрасна Маринтиба…
    - ...нам милее наш безжизненный Амой, - продолжил Оду.
    - Не милее. Это вопрос выживания.
    - Солнце уже садится.
    - Какое?
    - Кардэ. Есть пора. Так что искупнемся – и в дорогу!
    Так мы и сделали. На обратном пути свернули по первой же дороге, ведшей к какому-то селению, но, не проехав и полпути, увидели придорожный трактирчик (язык не поворачивается назвать его скучным словом "кафе").
    Маленький домик, перед ним – тент, увитый какой-то плодоносящей лианой (мелкие красноватые плоды выглядели еще незрелыми, но явно были съедобными). Под тентом – пять столиков. И – никого. Едва мы вошли, к нам, прихрамывая, вышел хозяин (и, судя по всему, повар, официант и прочее в одном лице). Он был очень пожилым, если не старым, абсолютно лысым, немного полным, но выглядел довольно крепко. Сияя так, словно его посетили старые друзья (с которыми, в силу обстоятельств, он не виделся много лет), он со вкусом продекламировал меню (из шести позиций), радостно согласился "угостить самым лучшим" и вскоре принес миску (точнее, тазик) овощного салата с козьим сыром, бутылку масла, подозрительного вида мутную жидкость в прозрачном кувшине – сок тивеллы, большой кувшин домашнего вина и теплые лепешки. После чего, извинившись, покинул нас ради "самого главного – прип-свавки". Которая (или который – я так и не понял) оказалась жареными полосками маринованного мяса со специями. Судя по всему, клиентов у старика было немного. Торжественно водрузив на стол блюдо с прип-свавкой, он чуть помялся, и я предложил ему выпить с нами. Он непринужденно уселся за столик, словно иначе и быть не могло (а, может, и впрямь здесь так принято), и после здравицы начал светскую беседу. "Да, - подтвердили мы, не сильно, в общем, искажая истину, - мы из Сэди". Оду поддержал разговор о ценах в столице, налоговых льготах для пожилых, слишком сухой погоде и прочем. Я слушал, дивясь тому, как надежда амойской дипломатии, холодный и высокомерный блонди, запросто треплется с хозяином захудалого трактира. И этот хозяин ничуть не сомневается, что его собеседник – простой парень из Сэди. Когда кувшин опустел, а мы честно все съели (вкусно, но много!), хозяин начал медленно подниматься, сетуя на больную ногу. Уковыляв внутрь дома, он вскоре вернулся, неся на обшарпанном расписном подносе три стопочки. Я содрогнулся: это была ааша – местный вариант водки, мерзость которой я успел оценить еще в первый день своего пребывания в Сэди.
    - Хочу угостить вас.
    Отказаться было невозможно. Эта ааша была еще противнее – старик настоял ее на каких-то травах и добавил изрядную порцию корицы.
    - Э-хе-хе. Хорошо с вами. Ой, - он невольно скорчился от резкого движения, – нога-то, бесы б ее взяли! Уж я ее чем только не лечил – болит, зараза.
    - А что у вас с ногой? – Мне вдруг захотелось сделать старику что-нибудь приятное.
    - Да вот, - он с готовностью задрал широкую штанину, явно довольный и вниманием, и тем, что можно продолжить беседу. Коленный сустав был опухшим, кожа над ним – раздраженной.
    - А чем вы лечились?
    - Компрессы делал из ааши.
    - Вот этой? – Старик кивнул. – Ну, так от нее только хуже будет. Вы же в нее корицы добавили! Лучше, - я уже огляделся вокруг и обнаружил то, что надо, - возьмите это, - я протянул руку и оторвал мясистый лист (как у них это растение называется, понятия не имею!), - поцарапайте вилкой, чтобы стал мокрым, приложите и сделайте компресс. А еще (так, эта травка, растущая в огороде, у них, кажется, называется птичьим хвостом – на рынке видел), заварите верхние листики птичьего хвоста и пейте. Запах, правда, не очень, так что можно запить глотком вашего чудного вина. Но только одним! Поможет, поверьте!
    - Вы что, знахарь?
    - Нет, врач.
    - Да-а. А я, когда обращался, так мне капсулы прописали, попил – без толку. И глотать противно… А что, молодых теперь так учат? Старую мудрость вспомнили?
    - Травкам тоже.
    Мы распрощались, сказав, что никогда не ели столь восхитительную прип-свавку (что правда: мы ее вообще никогда не ели) и купив бутылку "вашего чудесного вина, настоящего домашнего". Старик пытался было отказаться от оплаты: "Врачи стоят денег", но не особо сопротивлялся.
    - Ты что, - спросил Оду по дороге к машине, - ему мозги пудрил?
    - Разумеется, нет.
    - А откуда ты знаешь травы?
    - Я, если ты помнишь, вообще-то медицинский заканчивал.
    - Вас и этому учат?! – В голосе Оду звучал неподдельный ужас.
    Я самодовольно кивнул. Надо же! Смог удивить Оду своими знаниями.
    Возвращались мы в чудесных переливающихся сумерках.
    - Эх, - воскликнул Оду, - надо было брать машину напрокат. Можно было бы погонять. По такой дороге…
    По такой – извилистой и с крутыми спусками-подъемами – мой друг наверняка не ездил. Нет у нас таких! А гнал бы он… Я с ним пару раз так прокатился по окрестностям Танагры. Брр. Это даже не лихость. И не презрение к опасности. Это упоение ею. Я подумал, что если вообще-то очень уравновешенному и здоровому (в смысле психики) Оду и грозит зависимость, то от собственного адреналина. Одна прогулочка по качающейся ветке много стоит. А теперь ему еще и погонять по темной незнакомой дороге. Я не сомневался, что в нанятой машине Оду первым делом отключил бы компьютер. А так ему пришлось удовольствоваться оприходыванием купленного вина. В чем я ему, безусловно, помогал.
    Мне было жаль, что этот день заканчивается. Самый лучший день. Даже лучше того, чудесного, с докладом и оперой. Тот был прекрасен, по-своему совершенен, но в нем было слишком много страстей. А здесь покой.
    Но день, как выяснилось, еще не закончился. Потому что, когда мы въехали в город, оказалось, что не очень трезвая душа Оду жаждет приключений. Ну да, для него покой – слово ругательное.
    - Пошли развлекаться! – с энтузиазмом воскликнул Оду, выйдя из машины. Можно подумать, до этого мы упорно трудились. – Полагаю, ночной клуб – то, что надо.
    И мы отправились в ночной клуб под названием "Какаду". Почему так – не знаю. Какаду на Маринтибе, сколько мне известно, не водились. И пернатое существо, изображенное на фасаде, ни на какаду, ни на какого другого попугая похоже не было. Оду начал резвиться, как только мы вошли:
    - Какие прелестные цыпочки! – сказал он мне достаточно громко, чтобы быть услышанным окружающими.
    У "цыпочек" все было коротким: ноги, шорты, маечки, волосы. Прелести в них не наблюдалось, по-моему, это было ясно и Оду. Он просто развлекался, наблюдая, как девушки на нас реагируют после его замечания. Девушки реагировали кокетливыми взглядами. Их было трое, и он их всех пригласил выпить. Мы говорили о музыке, девушки просвещали нас на предмет вообще сэдийских клубов и "Какаду" в частности, Оду и я рассыпались в комплиментах… Потом мы пошли танцевать. Я честно признался своей партнерше, что не знаю этого танца, и она с удовольствием продемонстрировала мне все па. Танцевала она очень неплохо. Перетанцевав со всеми тремя, мы еще выпили, после чего вновь вернулись на танцплощадку. В это время исполнялся танец, не требующий пар, и каждый импровизировал сам.
    А следующий танец Оду захотел танцевать со мной. Дорвался, наконец! Вчера-то танцы сорвались. Мы протанцевали несколько танцев, пока я не обнаружил, что вокруг никто не танцует, а все смотрят на нас. Оду наверняка отследил это раньше и наслаждался очередным спектаклем с собой в главной роли. Когда танец закончился, нас наградили аплодисментами. Мы преувеличенно театрально раскланялись.
    - Ребята, еще! – Раздались голоса.
    Оду посмотрел на меня:
    - Порадуем народ? – Небольшая компания чертенят в его глазах присутствовала.
    Я кивнул, и Оду крикнул музыкантам:
    - "Белые огни!"
    Черт! Знал бы – не огласился. Потому что на нас обрушился шквал звуков в таком бешеном темпе… Дело в том, что танцевать я, естественно, умею, но не очень люблю. Только под настроение, которое со мной редко случается. А без настроения я танцую довольно плохо, все время контролируя ритм, с которого легко сбиваюсь. Я вообще плохо слышу ритм. Сейчас, благодаря Оду, настроение у меня было, и ритм я чувствовал. Но такой… И все-таки я его поймал! И мы, что называется, оторвались по полной. Импровизируя. Придумывая на ходу новые па. Сочиняя в процессе танца сюжет этого маленького балета. Я почти не видел Оду – я его только чувствовал. И, естественно, не видел себя. Но я знал, что то, что делаем мы, что делаю я – красиво.
    На этот раз аплодисменты были, как пишут в газетах, "бурными и продолжительными". И под их шум мы сбежали. Тем более что наши девицы где-то потерялись. Нашли маленький бар, где Оду тут же заказал очередной местный кошмар.
    - Видишь, как классно! А ты не хотел.
    Я кивнул. А что, разве мои колебания были заметны?
    Но долго рассиживаться Оду не собирался. К тому же здесь обнаружился бильярд. Дождавшись, когда закончится партия, Оду занял место проигравшего – и, разумеется, не дал своему партнеру ни малейшего шанса, быстро и деловито закатив все шары. После чего мы стали играть вдвоем. После нашего сумасшедшего танца я был в ударе: мне даже удалось выиграть пару партий. Но, увы, мы были не одни, и, после очередного проигрыша, я был вынужден уступить место стройному мулату, уже некоторое время наблюдавшему за нашими с Оду поединками. Натирая кий, он восхищался нашей "виртуозной игрой" и просил прощения, что нарушает ее своим вмешательством, но уж очень хочется сыграть с такими партнерами. Играл он хорошо, но Оду, конечно же, проиграл. После чего попросил разрешения сыграть со мной. Мы согласились. Мне он, понятное дело, тоже проиграл. Сообщив, что не только не огорчен быстрыми проигрышами, но даже доволен – ему никогда еще не удавалась играть с такими сильными партнерами.
    Настрой он все-таки сбил, поэтому мы без сожаления приняли его предложение выпить. Судя по всему, он был в клубе завсегдатаем и знал, где здесь что. На четвертом этаже оказался довольно большой зал с танцполом. Помещение имело форму подковы, и изогнутая стена была стеклянной. Наш новый знакомый отвел нас к свободному столику в углу:
    - Самое клеевое место!
    Посмотрев в окно, я согласился. Если из других окон был виден сияющий ночными огнями Сэди, то отсюда открывался вид на квартал вилл, окруженных садами, а за ними - скрытая деревьями набережная и море, играющее в свете разноцветных лун. Наш собеседник представился как Гарри. Он был не сэдийцем и вообще не с Маринтибы. Здесь он работал уже два года в качестве представителя какой-то компании. В ответ Оду, не моргнув глазом, сообщил, что мы с Лиреи (такой планеты, насколько я знаю, вообще не существует), что наши имена труднопроизносимы и предложил называть его Стивом, а меня Лешей.
    - Вы здесь по делам?
    - Нет, туристы. Взяли отпуск и решили попутешествовать. Неделя здесь, неделя там. Но еще не окончательно определились с маршрутом. Планы меняются, появляются новые идеи. Вот думаем, не заглянуть ли на Амой – там, по слухам, классные бордели и вообще секс-индустрия на уровне.
    "Он что, рекламой занимается?" - подумал я. При слове "бордели" Гарри оживился. После чего пустился перечислять местные злачные заведения, игорные дома, клубы и прочее, достойное, с его точки зрения, внимания. Список получился внушительным. Похоже, время в Сэди он проводил с пользой для себя, и не очень-то горел на работе. "Такой же бездельник, как наши", - прокомментировал мне на ухо Оду. Мы еще о чем-то трепались, при этом я придумывал различные реалии нашей жизни на Лирее, которые Оду творчески развивал. Нам было весело.
    - Я видел, как вы танцевали. Вы профессионалы?
    - Нет, - улыбнулся я, - любители. – И понял, что сейчас придется придумывать, чем мы там у себя на Лирее занимаемся. А, может, просто богатенькие сынки? Нет, не прокатит, Оду же ляпнул про отпуск.
    - У меня появилась одна мысль, - сказал Гарри. – Но, пожалуй, пора еще выпить. У них тут есть классный коктейль, предлагаю попробовать. – И отправился за очередным шедевром.
    - Догадываешься, что он собирается предложить? – спросил Оду. Я кивнул. – И как ты на это смотришь?
    - А пуркуа бы и не па, как говаривал один мой приятель. Кто-то ведь жаждал экзотики. Правда, он не местный.
    - У тебя есть другие кандидатуры?
    - Да вроде нет.
    - Ну и ладушки.
    Принесенный Гарри коктейль и впрямь был ничего. Достойный представитель иностранной компании достал из кармана небольшую коробочку:
    - Хотите?
    Я открыл ее. Там лежало с дюжину мелких таблеток. Какой-то наркотик. Какой, интересно? Я взял одну, лизнул. Стимулятор. На нас с Оду он вообще не действует. Для нас есть другие. В свое время, еще в студенчестве, я честно перепробовал все возможные наркотики в порядке медицинского эксперимента. И с огорчением понял, что сии развлечения не для меня. Абсолютно никакого кайфа. В отличие от полагающихся побочных эффектов, которые все-таки присутствовали. Любопытный у меня обмен. В ряде особо интригующих экспериментов Оду тоже со мной участвовал, и, в отличие от меня, у него основной эффект был. Но впечатления на Оду не произвел: "Ну, прикольно". Насколько мне известно, больше он подобных опытов не повторял. Но в данном случае мы рисковали не больше, чем если бы выпили воды. Я проглотил таблетку, Оду последовал моему примеру. Гарри посмотрел на нас с одобрением, взял наркотик сам, запил коктейлем.
    - Так вот что я хотел сказать, - начал он. – Вы ведь, как я понимаю, любовники?
    Вообще говоря, не понять это было довольно трудно, только если специально стараться. С подачи Оду мы после танцев вели себя если не вызывающе (не целовались, все-таки), то все же достаточно откровенно. А чего стесняться, когда Сэди весь из себя демократичный? Так что мы дружно кивнули, а я для большей убедительности приобнял Оду за плечи.
    - Тогда, - продолжил Гарри, - я хотел бы попроситься к вам в компанию.
    - Попросись, - я пожал плечами.
    - Можно?
    - Ну тебе же говорят, - вмешался Оду.
    - Классно!
    - Только мы остановились в отеле, - сообщил мой друг. – В разных номерах.
    - Понял, нет проблем! У меня квартира. Хорошая, компания снимает.
    - Чтобы ты мужиков водил, - не выдержал я.
    - Ну зачем ты так! – Гарри даже не обиделся. – Каждый имеет право на личную жизнь.
    Квартира у Гарри действительно была неплохая, хотя обстановка был излишне претенциозной. А уж спальня… Но кровать большая, удобная, застеленная ярко-голубым шелком – на таком фоне его смуглое тело должно смотреться наиболее выигрышно. Когда мы, с помощью друг друга, разделись, Гарри восхищенно присвистнул:
    - Какие фигуры, мать вашу!
    Гарри был хорош. То, что бесстыден – это понятно. Но еще азартен и остроумен. Заниматься с ним сексом было весело. А какой великолепный контраст представляло его шоколадная кожа рядом с сияющим атласом Оду! Я страшно пожалел, что мы не расплели косы, и быстро стал наверстывать упущенное. Гарри помогал, и когда мы укутали Оду в его собственные волосы, просто запрыгал от восторга. На мне, между прочим. После чего Оду взялся за меня, решительно отвергнув постороннюю помощь. Результат был достаточно предсказуем. И поставил Гарри перед выбором: кем из нас заняться в первую очередь? В конце концов, он взял мой член в рот, лаская при этом Оду. Но тот его шуганул, чтобы не отвлекал. А я блаженствовал. Зато потом Оду отдал себя Гарри в полное распоряжение. Потрясающая картина: на бирюзовом фоне сплелись белый мрамор и темное дерево. Лежащий на спине Оду с запрокинутой головой и раскинутыми крестом руками, вздрагивающий и вскрикивающий при каждом ударе – и над ним на коленях Гарри, чьи спина и бедра энергично двигаются, а тонкая талия зажата замком ног Оду. Это не просто возбуждающе, это еще и очень красиво.
    Словом, наш эксперимент оказался удачным. Гарри по всем статьям превосходил, например, Конрада. Кроме одной: Конрад все-таки элита, а Гарри, несмотря на свой стимулятор, часа через три просто вырубился. Мы с благодарностью расцеловали спящего хозяина, быстро оделись и ушли.
    Машина нас ждала. С шуточками загрузились и поехали домой. Мы были, наверное, все-таки очень пьяными – кувшин вина за обедом, пресловутая ааша, внушительная бутыль в машине, уж не помню сколько различных напитков (в основном - довольно крепких) в клубе, да еще у Гарри добавили. Иначе чем можно объяснить гениальную мысль, посетившую меня, когда мы ехали по набережной: искупаться в море? Остановив машину, мы спустились на пляж, узкой песчаной полосой идущий вдоль парапета, разделись и полезли в воду. Теплую и абсолютно черную. Свет фонарей сюда не достигал, а луны то и дело скрывались набегающими облаками. Мы хохотали, брызгались, обсуждали время, проведенное с Гарри, обращая внимание друг друга на особо волнующие моменты и рассыпаясь во взаимных комплиментах весьма непристойного свойства. После чего решили все-таки поплавать.
    Я уже понял, что когда плыву в море, чувство времени и вообще реальности исчезает, скатываясь в какую-то другую плоскость. Когда я вышел из своего упоительного транса, то даже не сразу смог сориентироваться, где нахожусь, пока не заметил где-то сбоку слабые огни набережной. Оду я, конечно же, потерял. Двигаясь к берегу, я, время от времени, привставал на волнах, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме (облака заволокли уже, похоже, все небо) – разумеется, безрезультатно. Но когда я приблизился настолько, что можно было различить уже отдельные фонари, а Оду нигде не было видно, стал его звать. Безответно. Опасений за его судьбу я не испытывал, но все-таки очень хотел его обнаружить. Купание меня протрезвило достаточно, чтобы стало ясно, что спускаясь к морю, мы не озаботились каким-нибудь ориентиром, поэтому куда нас отнесло волнами и где нам друг друга искать – непонятно. Когда ноги стали доставать до дна, я еще раз внимательно огляделся, и, проплыв еще чуть вперед, стал идти вдоль берега в сторону, противоположную той, куда меня, как мне казалось, отнесло. Постепенно глаз стал даже угадывать границу между водой и сушей. Оду не отзывался. Идти по пояс в воде было довольно скучно и, пожалуй, нелепо, так что я поплыл. И буквально через минуту натолкнулся на Оду, спокойно стоявшего на моем пути. Я был бы готов поклясться, что он уже довольно долго так стоял, наблюдая за моими поисками, если бы не знал, что в темноте мы видим (или не видим) одинаково, я со своей любовью к полумраку может даже чуть лучше. Неужели смог меня почувствовать?
    - Вернулся, наконец? – Оду крепко схватил меня за талию и прижал к себе. - Я почти отчаялся тебя дождаться. Вдруг ты закрутил роман с какой-нибудь прелестной нереидой, а то и с самим Посейдоном, и забыл обо мне? Мне было так одиноко.
    - Бедный несчастный страдалец! - Я в качестве утешения поцеловал его ухо через мокрые соленые волосы. – Но теперь ты успокоился?
    - Пока еще нет. – Оду поймал мои губы и поцеловал. Так, словно и впрямь давно меня не видел. Не ответить было невозможно. – Вот теперь, - его руки скользнули ниже, - пожалуй, да. Хотя назвать меня спокойным… - Я хмыкнул: некоторыми своими частями он действительно спокоен не был.
    Я чуть откинулся назад, и в это время какая-то из лун вышла из-за облаков, набросив прозрачное мерцающее покрывало света на море, влажную полоску песка… И на нас. Оду весь искрился в этом призрачном свете и, казалось, был его порождением. Прекрасное, ослепительное (как в переносном, так и в прямом смысле) видение. И несмотря на готовность развеяться от одного легкого дуновения, оно казалось одновременно и обладающим какой-то гиперматериальностью: в ярком после почти полной тьмы свете невозможно четко была видна каждая струйка воды, каждая ресничка. Одна капля сверкала на самой вершине соска, и не слизнуть ее было бы преступлением. Жесткий холодный сосок, скорее горький, чем соленый. Чудесный упругий шарик… Я закрыл глаза, а когда открыл их, то вновь оказался во мраке. Странное ощущение: я одновременно и чувствовал прижатое ко мне тело Оду, и не чувствовал его; море словно и прятало его, и проявляло. В бассейне такого эффекта не наблюдалось.
    - Оду, - прошептал я, - накрыв своей рукой его руку, которая начала под моими движениями проскальзывать между ягодицами, - Оду!
    - Пошли на берег.
    - Нет, здесь. Твои нереиды не обидятся.
    Холодные, гибкие и странно скользкие пальцы Оду были уже во мне: сразу два. Я сделал то же. Мы стояли и целовались, прижимаясь друг к другу и раскачиваясь в ритме волн. Упоительно. Но все-таки для моей затеи было слишком глубоко. Мы расцепились (увы!), и я потащил Оду поближе к берегу. Когда вода была лишь чуть выше середины бедра, я, хохоча, с размаху плюхнулся на колени. Разогнавшийся Оду почти упал на меня, чуть не утопив, но вовремя затормозил. Я помог ему войти в меня. Но мы были скользкими, волны, хоть и маленькие, ударяли нас, накатываясь, а, уходя, вымывали и без того зыбкий песок. И, чтобы удержаться, я как можно дальше откинулся на Оду, закинул руки назад и обнял его за шею, изо всей силы упираясь коленями и пальцами ног в песок. Оду обхватил меня за живот, прижимая как можно сильнее. Невесть откуда взявшийся ветер поднял волны, и теперь они временами почти захлестывали нас с головой, и море предлагало нам свой ритм, и мы двигались вместе с ним, крича от восторга и наслаждения. Во вновь образовавшемся просвете между облаками опять показалась луна, но теперь уже не одна. И мне почему-то подумалось, что наша страсть выглядит для обнимающихся лун вполне эстетичной, и что они ее одобряют. А вскоре я уже не мог думать, даже такие глупости. Ночь, море и Оду. Фантастика!
    Мы выползли на берег и легли ничком, а прибой гладил наши спины. Луны опять скрылись, и я с трудом угадывал лежащего рядом Оду – слабое, почти незаметное разряжение мрака.
    - Я люблю тебя, Оду, - сказал я. – Слышишь? Я люблю тебя!
    - А я – тебя. Безумно.
    И тут, словно в ответ на наши признания, волна куда больше остальных - наверное, пресловутый девятый вал, только масштабированный - накрыла нас с головой.
    - Даже полежать спокойно не дадут! – возмутился я.
    Мы поднялись и стали искать в этой темноте свою одежду. Как я уже говорил, ориентиров у нас не было – кроме машины, конечно, но она с пляжа тоже была не видна. Дойдя в темноте до стены, мы стали красться вдоль нее, ощупывая почву. Это было забавно, но мы ничего не находили. А тут еще и дождь пошел. Наткнулись мы на свои шмотки, когда уже и не чаяли. Я даже слегка огорчился, так как успел придумать историю, объясняющую случайным прохожим и портье, почему мы голые. Замечательную детективную историю. Кое-как, под ливнем, мы натянули на себя что-то мокрое, не разбирая, чье. В машине обнаружилось, что брюки мы перепутали, а я надел рубашку на левую сторону. Но разве такие мелочи могли испортить настроение?
    В отеле я потянул Оду к себе в номер.
    - Какой ты ненасытный! Уже поздно!
    - Ты о чем-нибудь другом можешь думать? Давай-ка быстро под душ, там разберемся.
    Все было именно так, как я и предполагал: наши колени, голени, ступни были исцарапаны и кровоточили – песок, все-таки, весьма жесткий субстрат. Пока мы боли не чувствовали: были слишком возбуждены, да и алкоголь – хороший анестетик.
    - Ничего себе! – Оду с изумлением смотрел на стекающие по ногам розовые струйки. – Вот это я понимаю: сила страсти!
    Я старательно промыл ему все ранки и вымазал заживляющим гелем.
    - Ничего, - говорил я, обрабатывая теперь себя (со свойственной мне ловкостью я умудрился надорвать до мяса ноготь на большом пальце), - завтра уже ничего не будет заметно. Хотя, при наших нарядах, вообще ничего не заметно. Слушай, а может они, на самом деле, для того и придуманы? Твори что хочешь, только береги лицо. Не находишь?
    - Может быть, - усмехнулся Оду. – Фантазия у маманьки богатая. - Тут его взгляд упал на кровоточащий палец, и лицо сразу скривилось в испуганно-жалостливую гримасу – типичная реакция немедика при виде раны. – Больно?
    - Слегка. Но, согласись, такими ранами, полученными во имя любви, надо гордиться.
    Я расхохотался, вспомнив самую серьезную травму, полученную во время секса. Однажды по молодости я вывихнул себе челюсть – так орал. Самое смешное, что выяснилось-то это только утром, когда я проснулся от дикой боли и обнаружил, что не могу закрыть рот. Вывих я вправил с первой попытки, но, несмотря на все мази, весь день ходил с распухшей щекой и говорил сквозь зубы.

  10. #10
    С утра мы успели искупаться напоследок, на обратном пути зашли в бар выпить кофе с восхитительными свежими булочками, после чего отправились собираться и приводить себя в порядок. Каникулы кончились. Безбашенные Стив с Лешей канули в небытие, и два блонди с непроницаемыми лицами, холодные, надменные и величественные, как памятники самим себе, прошествовали к присланной из посольства машине.
    Завтрак проходил по всем правилам – тоска смертная. Я бы челюсти себе вывихнул, борясь с зевотой, если бы не Клара Тейса-Нори. До чего же умница!
    - Ты обратил внимание на второго зама? – спросил Оду по дороге в порт. - Очень ничего.
    - Он тебе понравился? Прекрасный повод приехать сюда еще раз.
    - Понравился. С первой встречи. Умница, каких мало. Вот он и должен быть послом, вместо этого надутого индюка. Именно он и просветил меня по поводу закупок.
    - Я его не запомнил. Он хорошенький?
    - Не задумывался. Слушай, а, пожалуй, да. Ты подарил блестящую идею! Если буду здесь еще, обязательно за ним приволокнусь.
    На корабле, разместившись в каюте, я не обнаружил одного чемодана и заглянул к Оду – вдруг к нему попал. Так и оказалось. Среди багажа моего друга я обратил внимание на странный длинный пакет в блестящей обертке, аккуратно установленный в кресле.
    - Что это?
    - Гладиолусы. Не мог же я оставить их там! Их как-то специально обработали для перевозки. Девочки обещали, что по приезде они еще недели три простоят, а то и больше!
    Из каюты я так и не вышел до самого Амой. Как и Оду. Сказать, что мы не вылезали из постели, было бы неверным: койка была узковата, зато ковер на полу – мягким. Нет, интересно, если нас с Оду оставить вдвоем на неопределенный срок, предоставив полную свободу, через какое время мы переключимся с траха на что-нибудь другое? Через пять дней? Неделю? Две? Или, уверенные в ближайшем будущем, наоборот, будем заниматься чем-то совсем иным, а сейчас пытаемся наесться и за прошлое, и впрок, не зная, как обернется жизнь?
    Прилетели мы вечером. Было темно, мы долго шли по неровному полю, потом ехали в страшно неудобных вагончиках. Потом утомительно долго стояли в какой-то очереди. Я зверски хотел спать. Когда все формальности (для нас, как для элиты, они были, к счастью, сокращены) закончились, и мы, наконец, сели в машину, я собрался вздремнуть дорогой, но Оду не дал. Пожалуй, я никогда не видел его таким злым. Он просто был готов взорваться от возмущения:
    - Узнаю любимую родину! Хамство наше родное! Стыдоба! Мы еще обижаемся, возмущаемся, что нас не любят! Когда сами всеми возможными способами показываем неуважение и даже презрение к иностранцам!
    Признаться, я не понял, к чему он, и попросил объяснить.
    - Ты видел космопорт? Убожество! Здание старое, тесное, неудобное. Я уж не говорю о его архитектурных достоинствах, которые просто ниже плинтуса! Организация отвратительная, скапливаются очереди, сесть негде, интерьер – сарай благороднее. А ведь порт – первое, что видит человек, прилетая. Вспомни порт Сэди. Тоже ведь не мировая столица, а как все удобно, красиво. Даже подождать приятно, но ждать особенно не приходится. Потому что думают о людях и хотят произвести благоприятное впечатление на путешественников. А у нас на всех наплевать. Элита летает редко, в основном – официальные делегации, так они вообще здесь не оказываются, сразу на автомобиле к трапу. Простые граждане перебьются. Есть о ком думать! Приезжие – то же самое. Любителям клубнички и прочих ягод, посетившим нас ради мидасских борделей – сойдет. А другие нам что, не надобны? Мы претендуем на роль порностолицы Галактики или все-таки хозяев высоких технологий? Такая встреча – просто плевок. Позорище! Вот и получается, что мы – закрытое общество, правящая элита которого держит людей за мусор, способный только предаваться разврату. Случайный путешественник, из любопытства заглянувший к нам – какое впечатление он вынесет? А мы: "Общественное мнение стран Федерации настороженно относится к Амой благодаря целенаправленной государственной пропаганде. Определенные круги не заинтересованы…" и так далее. Вот так это общественное мнение формируется, такими вот унизительными условиями!
    - Да успокойся ты! И, насколько я помню, ведь был проект нового порта. Даже строительство как будто началось, я слышал.
    - Правильно слышал. Это было, когда мы еще учились. Даже, помнится, нулевой цикл поставили. А потом все заглохло. Деньги разворовали, никому это не нужно… Ненавижу!
    Оду бухтел всю дорогу до Эоса.

  11. #11
    Не одари вы солнечным сияньем,
    Я стал бы хладною луной без света.

    Маринтиба, похоже, и впрямь оказалась для нас с Оду неким поворотным пунктом. То ли просто время приспело, и мы уже набрались достаточного опыта; то ли радостная энергия нашей любви так стимулировала нас и выплеснулась вовне – не знаю. Но наша жизнь - та ее внешняя и официальная сторона, которая у нас считается единственной – закрутилась в таком бешеном темпе, что мне оставалось только хлопать глазами.
    Впрочем, первый мой рабочий день после командировки ничего подобного не предвещал. Сначала я, естественно, прибыл в лабораторию нейрофизиологии, намереваясь отчитаться перед Публием. Но там с утра пораньше кипела работа, и меня тут же припахали. А в перерыве Публий, который до того приветствовал меня лишь кивком головы (обычное дело, никто не отвлекается), сухо и сдержанно похвалил меня "за удачное выступление". Но на самом деле это было серьезно: за все время моей работы в лаборатории (начиная еще со студенчества) я ни разу не слышал, чтобы Публий кого-то когда-нибудь хвалил. А потом я отправился на другое свое рабочее место. Генетики меня встретили шумными поздравлениями – они, естественно, были в курсе и где я пропадал последнюю неделю, и что мой доклад был особо отмечен. Я подумал, что, пожалуй, надо было привести из Сэди чего-нибудь вкусного и экзотического, порадовать народ. А затем Феон пригласил меня к себе в кабинет, где с чувством обнял и еще раз поздравил.
    - Ты просто очаровал Юли, - я сообразил, что имеется в виду Мэкс. – Он от тебя в восторге, - сказал Феон. – Право, если бы не знал его лучше, то решил, что он в тебя влюбился. Чем ты его так пронял?
    - Не знаю… Мы с ним и не говорили толком. Встретились в театре, обыкновенный светский разговор минуты на три. Потом на банкете немного побеседовали, тоже на вполне общие темы.
    Я словно бы извинялся, что не по злой воле произвел на Мэкса хорошее впечатление. Не может же быть, чтобы он и впрямь в меня влюбился! Не похоже. Тем более что они давно знакомы с Феоном, который до сих пор потрясающе хорош собой, а уж лет двадцать пять-тридцать назад просто был воплощением сказочных грез… Пожалуй, это все-таки ненормально: мне легче предположить, что солидный пожилой ученый влюбился в меня с первого взгляда, чем в то, что он, большая умница с богатым жизненным и профессиональным опытом, смог увидеть и оценить мои способности. Мда… Мои внутренние рассуждения были прерваны вежливым напоминанием о сроках обещанного мною отчета. И, для спокойной его подготовки, мне дается три дня, не загруженных другими делами: "Я не такой злодей, как твой Публий!" Вообще, оба моих шефа друг друга если не недолюбливали, то относились с изрядной долей скепсиса. А последнее время считали своим долгом мне это показывать при всяком удобном случае. Ревнуют меня, что ли?
    Два дня я достаточно спокойно работал во второй половине дня над отчетом, а с утра трудился с Публием над нашим новым проектом. На третий день, когда уже занимался редактированием, меня внезапно вызвали на аудиенцию к маманьке. Я, конечно, на всякий случай сразу же испугался. Она меня еще никогда не вызывала. Я вообще был у нее один раз, когда представлялся вместе с другими выпускниками. Я бросился к Феону: зачем я ей понадобился и что делать. Феон считал, что это обычная процедура, скорее всего, сам вызов связан с выступлением на конференции, ничего страшного и необычного ждать не стоит – простая формальность.
    - Держись естественно, отвечай, если тебя спросят, по сути. И, прошу тебя, не задавай ей уточняющих вопросов!
    Я, конечно же, все равно волновался. Но не так сильно, как умею. Понимание того, что я не имею ни малейшего представления, что во мне может повлиять на ее выводы и оценки (впрочем, вряд ли последнее слово подходит, ведь "оценка" - категория, в сущности, эмоциональная), то есть, что у меня нет известного механизма, чтобы понравиться ей, и, следовательно, от меня мало что зависит (вот занудничать не стоит, это я усвоил) – эти рассуждения парадоксальным образом выбивали почву из под ног моей неуверенности.
    Аудиенция была короткой и действительно сугубо формальной. Маманька сообщила, что результатами моего выступления на конференции довольна, равно как и моей инициативностью, в результате которой будет подписан выгодный торговый контракт.
    - Благодарю за высокую оценку моей деятельности, но сама идея обсуждения темы покупки новых сортов с агрономом, имеющим вес на Маринтибе, принадлежала господину Минку.
    Маманька никак не прокомментировала мои слова. Но, право же, если бы она была человеком, я сказал бы, что она хмыкнула. После чего аудиенция окончилась. Я так и не понял, осталась ли она мной довольна. Может, не стоило лезть с комментариями?
    А следующее утро началось с вызова к Публию в кабинет, где он будничным голосом предложил мне принять дела. На мой вполне естественный вопрос: "Какие?" - он равнодушно пожал плечами:
    - Лаборатории. Я ухожу. Из лаборатории и вообще из института.
    "Куда?" - чуть не ляпнул я, но вовремя прикусил язык. В самом деле, может, он не хочет афишировать свое новое место. Но что уходит с понижением – вряд ли. Ученый с мировым именем, еще довольно молодой, полный идей…
    - Я назначен на должность руководителя одного вновь созданного отдела…
    - Наверное, при министерстве обороны, - позволил я высказать свою догадку. Военные нами очень интересовались, и их можно понять.
    Публий кивнул:
    - Но это, как вы понимаете, не для прессы. Таким образом, место заведующего лабораторией нейрофизиологии оказывается вакантным, и на эту должность назначены вы, - тут он снизошел до объяснений: - Я давно прочил вас на это место, но было необходимо реальное подтверждение вашей компетентности, потому и тянул с открытием отдела. Вы его дали. Итак… - дальше пошел инструктаж. Я слабо вякнул было, что слишком молод и вряд ли справлюсь с новой должностью. На что Публий рявкнул: - Я был моложе вас на полтора года, когда стал завлабом. И прекратите вашу идиотскую рефлексию! Пора перестать быть ребенком!
    Мне ничего не осталось, как заткнуться и внимательно слушать, о чем рассказывает шеф. Второй раз не повторит, проверено. Теперь понятно, зачем меня вызывала маманька: хотела познакомиться. Без ее согласия такие назначения не делаются.
    Разумеется, я был в шоке. Мне что же теперь отвечать за все? За планы, сроки, сами исследования, работу аппаратуры, связи с другими подразделениям, качество уборки помещений, дисциплину среди сотрудников (а их немало!)? Участвовать в общеинститутских совещаниях, доказывая необходимость одобрения и финансирования именно наших проектов? Подбирать кадры? Тащить на себе внушительный объем научной продукции в виде статей и монографий, причем писать львиную долю самому? И курировать других? Увы, ответ на все эти вопросы был один: да, и еще многое другое. Хотя, на что я рассчитывал? Всю жизнь просидеть ведущим? Такие номера у нас не проходят. То есть, проходят, конечно, но не для ребят с моими задатками. И я должен был быть готов (больше того, по нашим правилам – должен был стремиться) к тому, что стану завлабом, а потом, возможно, и кем-то повыше. Я знал это с самого начала, когда, к концу второго курса, выбрал себе научную, а не практическую карьеру. Хотя, если честно, я выбрал ее для себя много раньше. Но тогда я официально обозначил свои пожелания. Да, конечно… Но, по молодости, я плохо представлял себе, что научная карьера, к которой я стремился с детства, сопряжена и с карьерой административной. А когда, придя в институт, окончательно понял правила игры, то, в глубине души, надеялся, что все будет позже, когда-нибудь… Получилось сейчас. Вообще-то, мне следовало радоваться. И я, в общем, радовался – частично. Я был польщен, горд, ребенок во мне ликовал: "Круто! Здорово! Какой ты умный! Какой талантливый! Маманька признает тебя перспективным!" А старый зануда паниковал: "Какая ответственность! Сколько дел! За всем не уследить!"
    Весь день я, собрав волю в кулак, принимал дела. Знакомился с разработками, в которых участие не принимал, изучал штатное расписание… Кстати, пациентами теперь тоже заниматься придется мне. Страшно неохота, но… Публий, который успел меня хорошо изучить, догадался, что меня стоит немного приободрить. Что он и сделал, сказав, что волноваться мне не стоит, все процедуры я выполняю "почти на отлично". Это-то я знаю. А вот моральная ответственность… Но с этим – не к господину Вотису. Подобные проблемы – не его амплуа. Недаром идет к воякам. А еще оказалось, что, как завлаб, я должен читать лекции старшекурсникам. Специальный цикл. Ну да, конечно, как я с Вотисом познакомился-то!
    Словом, и дел, и новой информации, требующей переработки в минимальные сроки, было море. Даже, наверное, океан. И лишь к вечеру я вспомнил, что сегодня так и не появлялся у генетиков, где меня ждал недоредактированный отчет. Тут только я понял, какую страшную глупость совершил в свое время, подписавшись на две специализации, и, как следствие, казавшееся мне закономерным, на две должности по окончании учебы. Теперь совмещать будет сложнее. К тому же, правила одинаковы для всех. Правда, Феон уже не молод, и вряд ли ему предложат новую должность. Да и консерватор он (в жизни, а не в идеях!), с насиженного места уходить, скорее всего, не захочет, к чинам и престижу равнодушен, а сил и энергии хоть отбавляй. И достаточно демократичен, чтобы держать ведущим своего коллегу-завлаба.
    Но радовался я рано: месяца не прошло после ухода Публия, как Феон, заговорщически подмигнув, пригласил меня как-то вечерком (то есть, ближе к полуночи), после серии утомительных опытов, к себе.
    - Разговор есть, - сказал он, кивая мне на кресло и разливая, на правах хозяина, старый коньяк (вина он, в отличие от большинства элиты, не любил и пил его только, как он шутил, "по нужде").
    - Как дела в твоей лаборатории? Освоился?
    - Вроде да, - я пригубил коньяк.
    - Прекрасно, - Феон затянулся сигаретой. Курение вообще-то у нас не поощряется, а уж на работе… Впрочем, как и распитие крепких напитков. Но Феон давно уже был вне правил. Его авторитет был так велик, что ему позволялось многое. – Пройдоха Вотис меня, как всегда, обскакал. Сделал тебя завлабом. Извини, что так вышло. Давно надо было… В общем, я собираюсь отдать лабораторию тебе, - коньяк предательски попал не в то горло, и я мучительно закашлялся. – Не надо столь бурно реагировать, - Ларси постучал меня по спине. – Я не бросаю ни тебя, ни нашу работу. Но для руководства я уже староват. Задор не тот. Теперь мне хватит науки. Оставишь меня у себя консультантом? Признаться, я на это очень рассчитываю.
    - Конечно! А меня спросят? То есть, если я стану завлабом?
    - Спросят, как не спросить. Госпожа наша и спросит.
    - А я могу отказаться? То есть, от должности.
    - Нет, потому что здесь тебя не спросят. А я свою рекомендацию дам, и стопроцентно получу одобрение. Да ты пей, пей! Пятидесятилетней выдержки. И не изображай мне сейчас несчастного сиротинушку. Помогать во всяких организационных вопросах, пока не освоишься, буду. Лекции в этом году сам дочитаю, если хочешь. А работать под чьим-то началом тебе уже неприлично. Так что смирись и радуйся! Сам виноват: слишком умный, быстрый и жадный. Так что повторишь подвиг Шарля Превиса. - Превис был выдающимся ученым, даже, пожалуй, гением. Если бы не писал столь занудно! Студенты до сих пор учатся по его работам, а ведь прошло лет сто, если не больше. Но причем здесь он? – Плохо знаешь историю родного заведения, - продолжал Феон в ответ на мой невысказанный вопрос. – Превис – единственный до сих пор за всю историю нашего института – в течение двадцати лет совмещал заведование двух совершенно разных лабораторий. Даже когда стал замдиром по науке. Тебе есть, на кого равняться.
    - Спасибо, польщен, - меня, несмотря на коньяк, все-таки колотило. Правда, не очень заметно. - Сигаретой не угостите?
    - Угощу, почему нет? И коньячка подолью. Я теперь не твой начальник.
    - Но вы остаетесь моим учителем.
    - Надеюсь. И горжусь. Быть учителем гения – почетно. И не пытайся опять кашлять! Сам знаешь, только скромность интеллигентская признаться мешает. Пошли ты ее! Ты ведь гений, Рауль. Это такая же общеизвестная истина, как то, что ты первый красавец в Эосе.
    То ли коньяк на голодный желудок в голову ударил, то ли я совсем обалдел от сегодняшних новостей – но я решился задать вопрос, который мне не давал покоя уже давно:
    - Скажите, Феон – только честно: это ваших рук дело? В смысле – я?
    - Увы, нет. Моего учителя. Его последний эксперимент. Он был уже стар, и не надеялся дождаться результата. Он не был великим ученым. Даже выдающимся не был. Как ученый, исследователь я мог дать ему фору уже в двадцать лет, когда стал помогать ему оформлять его работы. Он был азартным экспериментатором. По детскому принципу: "А если мы возьмем и смешаем, что будет?" Но интуиция у него была потрясающая. Так что я, в какой-то степени, твой… дядюшка?

    Таким образом, не прошло и двух месяцев с нашего возвращения из Сэди, гладиолусы только недавно совсем завяли – а я был руководителем двух серьезных и немаленьких лабораторий. А еще студенты! По этому поводу Оду резвился:
    - Ой, осторожнее! Студенты народ молодой, горячий! Домогаться будут… Ты, все-таки, береги силы, а то весь изойдешь… сам знаешь на что.
    Зато мой карьерный рост бурно приветствовал:
    - Замечательно! Великолепно! Страна знает и ценит своих героев. Молодцы твои начальники, благородные: нет, что б зажать конкурента, тем более что сам напрашивается.
    Конечно, мои успехи были замечательным поводом устроить праздник. Один, другой. Успехи самого Оду тоже были, как я понял, впечатляющими: практически сразу после Маринтибы он, как и я, был вызван к маманьке, после чего переведен в другой отдел на "такое место… думал, раньше, чем года через полтора-два мне и не светит…" Тоже повод отметить. Только вот время как-то сжалось. Все быстро-быстро. Работа, новые обязанности, старые дела, светская жизнь, любовные свидания…
    У меня появилась еще одна забота. Маленькая такая, несерьезная, но важная. Жизненно важная, можно сказать. Я и раньше проводил на работе неприлично много (по моим понятиям) времени, и стало понятно, что теперь я просто буду жить в институте. А жить я предпочитаю с комфортом. Так что я озаботился организацией своей норки. Феону я оставил его кабинет, мне было достаточно своего. Таблички перевесили – и все. А вот бывший кабинет Публия, ныне ставший моим, я решительно переделал. Поскольку задерживаться на работе допоздна считается в институте хорошим тоном, то завлабу по должности полагается иметь в своем распоряжении не одно помещение, а маленькую квартирку – с парой-тройкой комнат, душем и прочем. Свою квартирку я оборудовал заново и любовно. Задняя, "жилая" комната была совсем простой, без изысков: бежевые почти однотонные с еле заметным волнистым узором обои – вместо чудовищных галообоев с изображением вулканов, бурных морей и прочих красот; удобный диван, на котором можно спать (и не только) шоколадного бархата; такие же кресла, маленький столик… Пара непритязательных рисунков – какие-то городские пейзажи. А что еще надо? А вот собственно кабинет… Я долго изучал старинные картины, фотографии, фильмы. И сделал себе кабинет, подобный кабинетам ученых конца девятнадцатого века: дубовая резная мебель – современная стилизация, естественно, но по моему заказу, с демонстрацией иллюстраций из альбома по истории мебели. Большой тяжелый стол, кожаный диван и кресла. Высокие застекленные шкафы. Бархатные шторы с помпончиками. Бронзовая люстра с матовыми плафонами (источник тот же). Я выискал даже чернильный прибор (настоящий антиквариат!), правда, не полный – так я и не знаю, что в нем должно быть. Из неизвестного мне минерала, сиренево-лилового, с позолоченной (позолоту пришлось делать заново) бронзой. Очень эффектно. Как ни странно, приютившийся сбоку стола компьютер глаз не резал. А угол кабинета я украсил уменьшенной бронзовой копией (тоже девятнадцатого века) челлиниевского Персея. А что, по-моему, для завлаба нейрофизиологии – самое то. К тому же, он очень красивый.
    Оду, когда я пригласил его, чтобы похвастаться своей "норкой", побормотал: "Стильно, но уж больно странно, я бы сказал: претенциозно", а по поводу скульптуры съязвил:
    - Ты неисправим! Голые красавчики даже на рабочем месте! Я буду ревновать. Впрочем, - он внимательнее вгляделся в Персея, - не буду. Он похож на меня, и я одобряю твой выбор.
    Никогда ничего подобного не думал. А посмотрев внимательнее, понял, что некоторое сходство действительно есть. Но что меня поразило, и неприятно, так это то, что я, пожалуй, замечал иногда на лице моего друга сходное выражение – но куда менее явное, как легкое дуновение: холодной, отстраненной, но торжествующей жестокости. У Челлини это завораживающе красиво. А в жизни, рядом… По спине пробежал неприятный морозец – мгновение, не больше. После чего я продемонстрировал "жилую половину", которую Оду одобрил безоговорочно. Ну и, разумеется, ее следовало "освятить", то есть использовать по почти прямому назначению. Чем мы с полным удовольствием занимались остаток вечера, после чего Оду с большим жаром подтвердил, что "норка" ему понравилась.

    А жизнь продолжалось, таща меня за собой, и сил сопротивляться никаких не было. Исследования, заседания, лекции и статьи, статьи, статьи… Еще три международных конференции, несколько симпозиумов (один, к счастью, дома, под эгидой родного института) – выступления, поездки, "другие города и страны"… Кстати, тут я учел свой, весьма впечатляющий, опыт первого посещения другой планеты "вслепую" можно сказать. И во все поездки брал кого-нибудь из лаборатории, молодых (как будто сам я старик!) ребят. Чтобы посмотрели, что да как. Старался, чтобы, кроме моего сообщения, было еще кого-то из молодых. Заранее просил их взять с собой "одежду простых граждан", что вызывало недоумение и подозрения, что у шефа что-то не то с головой, переработался, наверное. А по дороге делился своим опытом (опуская, конечно, детали), разрешая как следовать моим советам, так и вести себя совсем по-иному. Первые две таких совместных вояжа сопровождались, естественно, смешками и малопристойными комментариями, однако потом все быстро затихло. Тем более что все знали мой принцип: никогда никаких служебных романов. Многим он не нравился, мне иногда тоже, но…
    Беседы с маманькой стали не то чтобы частыми, но регулярными. "Интересно, она, вообще-то понимает, что силы даже элиты не беспредельны?" Нет. Впрочем, похоже, она достаточно хорошо знала, что делает. Была в древности пословица: "Глаза боятся, а руки делают" - или как-то так. Я постоянно боялся упустить что-то важное, не успеть, но как-то незаметно вошел в совершенно новый и казавшийся невозможным ритм.
    К первой лекции я начал готовиться загодя и тщательно, старательно штудируя учебники и с ужасом понимая, что ничего этого не помню. Но совершенно неожиданно и некстати (а что, разве подобное бывает "кстати"?) маманька подкинула мне двух пациентов, кикснулся новый дорогущий аппарат, который только что отладили, придурок-лаборант запорол серию образцов. Браться во втором часу ночи за учебник было глупо. Лучше выспаться. Дома. Одному. Так что на лекцию я пришел неподготовленным, с отчаянья махнув на все рукой: как получится, так и получится. Мое беспечное настроение меня спасло: вместо того, чтобы старательно изображать солидного лектора, беспокоясь, как выгляжу, как говорю и что думают, я влетел в аудиторию, поздоровался, представился… И дальше меня понесло:
    - Я вам буду рассказывать о нейрофизиологии. Поднимите руки, кто в дальнейшем собирается ею заниматься или интересуется. Трое. Простите, четверо. И еще один сомневающийся. Господа, вам придется слушать внимательно. Для остальных я буду подчеркивать, что необходимо знать на экзамене или что понадобится вам в дальнейшем, какую бы специализацию вы не избрали. Лекции будут начинаться в одиннадцать пятнадцать. Даю вам люфт в десять минут. На большее просьба не опаздывать.
    - А пропуски? – спросил кто-то.
    - Какие пропуски? – не понял я.
    - Как отрабатывать пропущенные лекции: рефераты, собеседования или…
    - Посещениями занимается, насколько мне известно, деканат. Меня это не интересует. И, насколько я помню, если студент не хочет ходить на лекции, он на них ходить не будет. Так что мое дело – сообщить вам некоторую информацию, а ваше – сдать экзамен. Который принимать буду, скорее всего, не я. Так что как эти два дела связаны, меня не интересует. А тратить свое время на беседы с прогульщиками или, еще хуже, читать левые статьи, которые вы скачали из сети – увольте. Еще есть вопросы по организации процесса? Прекрасно. Итак, нейрофизиология как наука существует не так уж давно, по сравнению, например, с математикой – дитя малое…
    Вот что-то подобное. Меня слушали, во всяком случае, не мешали мне говорить. А когда я иссяк и спросил, есть ли вопросы, то их получил, что позволило мне занять все необходимое для лекции время. Как ни странно, я совсем не устал. А перед следующей лекцией снова была какая-то запарка… Словом, я решил, что вообще что-то по теме я могу рассказать и без подготовки. А если мои студенты на экзамене ничего знать не будут, то меня от чтения лекций отстранят. Маманька, конечно, будет негодовать, но… Свободное время дороже. Конечно же, и план лекций, и их основные тезисы я в свободную минутку написал (плевать на стиль!) и в деканат отнес. А насколько заявленные мною темы были озвучены, я и сам затруднился бы сказать. Но, для очистки совести, да и из остатков добросовестности я каждую лекцию давал список рекомендуемой литературы. А когда я зашел накануне сессии к декану – мы с Веланси вместе учились и были приятелями (даже пару раз переспали), да и сейчас наши отношения оставались неплохими – то у нас произошел любопытный разговор. После обсуждения темы дополнительной лекции и моего решительно отказа участвовать в консультациях, Веланси спросил:
    - Нравится просвещать молодежь? – Я пожал плечами. – Не хочешь еще какой-нибудь курс взять?
    - Не хочу. Но возьму. Со следующего семестра я читаю молекулярную генетику вместо Ларси. Разве ты не в курсе?
    - В курсе, в курсе. А еще что-нибудь? Ну, общую генетику, например.
    - Да ты что, с ума сошел? Зачем?
    - Студенты тебя любят.
    - Конечно: проверок не устраиваю, рефераты писать не заставляю… Идеал, как такого не любить!
    - Ты самый популярный лектор. Про тебя легенды среди студентов ходят. Догадываешься, какие? – Я вздохнул и приготовился оправдываться. Несмотря на предостережения Оду, я все-таки позволил себе пару-тройку коротеньких романов. – Говорят, что ты устраиваешь из лекции шоу. Нет, нет, не в том смысле. И я их понимаю. Проходил как-то мимо аудитории, где ты читал, решил заглянуть. Сначала я вообще решил, что ты куда-то вышел. Все сгрудились возле экрана, кто стоит, кто сидит, и что-то горячо обсуждают. Хором. А потом присмотрелся: среди сего безобразия сидишь ты – на углу стола, – "Да, наверное, - подумал я, - есть у меня такая манера", - небрежно покачиваешь ножкой и лазерной указкой что-то рисуешь на экране. А все комментируют. Ты изредка вставляешь свои реплики.
    - Виноват, исправлюсь.
    - Да нет, это классно было! Я послушал-послушал и ушел – не стал мешать.
    - И это ты называешь шоу?
    - Детки так называют. Я, правда, на всех твоих лекциях не был. Но они тебя любят. И заключают пари, какой из своих экстравагантных нарядов ты наденешь в следующий раз.
    Еще того не легче!
    - Я вообще не думаю, как одеваюсь. Как всегда.
    - О том и речь.
    - Ты что, тоже считаешь, что моя одежда… неподобающая?
    - Вовсе нет. Ты одеваешься красиво, с потрясающим вкусом и не нарушаешь правил приличия. Идеально.
    - Предлагаешь мне роль arbiter elegantarium?
    - Нет, это роль не твоя, а твоего дружка Минка. Ты одеваешься прекрасно, но, - интересно, подумал я, какое же "но"? – очень своеобразно. Тебе идет, но только тебе. Понимаешь, стиль господина Ама – это стиль господина Ама. Ты можешь надеть васильковые сапоги, и это будет выглядеть нормально.
    Признаться, пафосом последнего заявления я не проникся. А что тут особенного? Я одно время действительно собирался завести васильковые (ну, интенсивно-голубые) сапоги, но не мог решить, какие: кожаные, замшевые или комбинация. Так и не приобрел, закрутился, забыл. Кстати, хорошая мысль!
    Из этой беседы я вынес, что деканат мною доволен, и "разбор полетов" с маманькой мне не грозит. А что я личность почти легендарная (пусть даже эта легендарность эфемерна, на один год) – так приятно, черт возьми!
    Но все-таки я так крутился между обеими лабораториями и дополнительными развлечениями в виде лекций студентам, докладов, поездок и прочего, что моя личная жизнь (я не имею в виду Оду) еле теплилась, сведясь к нескольким случайным и по определению суперкратким романам. В том числе и во время моих командировок. Там у меня было несколько женщин. Я не был ни разочарован, ни очарован. Некоторые особенности женского реагирования и вообще физиологии (например, более длинное "плато") меня очень даже привлекли. Но, в целом, разнообразие позиций и сочетаний меньше – явный минус, особенно если речь идет о достаточно долгой связи.

    Но не успел я хоть чуть-чуть привыкнуть к новому ритму жизни и слегка расслабиться, как маманька при очередной беседе (я проникся сознанием, что вырос в ее глазах настолько, что она сочла нужным меня хоть предупредить) сообщила, что назначает меня замдиром по науке. Круто, ничего не скажешь. Это действительно легенда. Случай почти беспрецедентный. Был Превис – так он стал замдиром около сорока! Но я так обалдел от того, что моя старательно налаженная жизнь за год разлетелась в клочья, что даже уже и не удивился. И не очень испугался (тренировка – великая вещь, что ни говори). И довольно быстро "въехал". Более старые (ладно, не старые, но старше и опытнее меня) коллеги смотрели на меня странно: молодой выскочка, год назад еще ведущий с минимумом публикаций – и зам. директора по науке? Обидно, согласитесь. Но - против маманьки не попрешь. Иначе – неизвестно где окажешься. Не исключено, что в заботливых ручках этого самого выскочки. Они смотрели с недоверием и опасением. Но, кажется, мне удалось взять нужный тон, тем более что он был неожиданным: наша корпоративная, так сказать, культура предполагает карьеризм, самоуверенность и если не безжалостность, то довольно презрительную снисходительность к отставшим в карьерной гонке. Поэтому моя искренняя доброжелательность и столь же искреннее уважение к их уму и научным заслугам, а иногда и восхищение их работой (об их личных качествах я не знал, все сплетни вечно узнавал последним, а интриг, из благородства или завышенного самомнения – не мне судить - в девяносто процентах случаев не замечал) заслужили если не их любовь, то их лояльность. Маманька высказала одобрение "благоприятной атмосферой в институте". Надо же, она обращает внимание (чуть не сказал: "ее волнует") на столь "человеческие" моменты! Но у меня было серьезное подозрение, что она проводит собственное исследование: каков результат эксперимента любознательного чудака, учителя Феона. Как ученый, я ее понимал. А вот как объект… Я впервые проникся сочувствием к нашим мышкам, лягушкам и прочей лабораторной живности. Сентиментальностью я никогда не отличался и всегда кромсал их и вживлял электроды за милую душу, с абсолютно чистой совестью. Единственная задача, которую я видел – сделать мое вмешательство минимально травматичным и болезненным. Переживать они, конечно, не умеют, в отличие от меня, но…
    Любопытство маманьки явно удовлетворено не было, и прошло чуть больше года с моей первой конференции (неужели так недавно мы с Оду шлялись по Сэди в поисках приключений?) как я, в силу ее железной (воистину) логики, стал директором родного института. Самым молодым (и самым неопытным!) директором за всю его историю. Красиво, конечно, но полный кошмар. Новые обязанности (и связанная с ними ответственность) не шли ни в какое сравнение с прежними. Должность завлаба предполагала, естественно, и решение административных проблем, но, в целом, они были "домашними". А как замдир по науке я занимался именно научными проблемами. Связанные с ними проблемы практические меня не волновали (за исключением ситуаций, когда возникали накладки или путаница – тогда я властной рукой разрешал их или сам, или обращался за помощью к директору). Теперь помощи просить было, в общем, не у кого. По статусу директор института был в ранге замминистра. Формально – власть огромная. И что с ней делать? А вот отвечать я теперь должен был за все: за коммунальные службы; своевременное обновление инвентаря; закупку новой техники, препаратов и материалов; финансирование исследований; сами исследования; оценку научной и практической ценности результатов; опытное производство; юридическое оформление и защиту, рекламу и продажу разработанных приборов, технологий и прочей продукции, заключение торговых сделок, подобных продажи наших растений на Маринтибу; организацию взаимодействия всех структур… Я забыл упомянуть, наверное, половину. Пытаться вникать во все эти проблемы было, конечно же, можно (я и попытался), но было понятно, что или я занимаюсь только этим, проводя дни и ночи на телефоне, или… другой вариант: пусть этим занимается кто-нибудь другой. Как работал прежний директор, я не знаю, но, похоже, занимался всем сам. Но я – не менеджер. Ни по образованию, ни по склонности.
    И я стал думать о реорганизации если не самих структур института (по крайней мере, большинства), то их подчинения и взаимодействия. Например, математический отдел подчинил (несмотря на их оскорбленные вопли) службе обеспечения. Раньше математики подчинялись непосредственно замдиру по науке, занимавшемуся, вообще говоря, другим кругом проблем. Поэтому отдел чувствовал себя вольно и делал что и, главное, когда хотел. Лаборатории могли ждать неделями получения обсчитанных ВЧ данных. Математиков упрашивали, поили хорошим вином, холили и лелеяли все – лишь бы получить "пораньше" (то есть в срок) нужные результаты. Жаловаться было сложно, и математики, обнаглев, как и любые монополисты, издевались над нами, как могли. Теперь им пришлось смириться, что они – такая же "обслуга", как электрики, сантехники, ремонтники. И, кстати, не менее их квалифицированные специалисты из технического отдела. Но главное, я решил создать еще одну должность – менеджера. Мне удалось получить от маманьки добро на этот эксперимент – и я стал искать нужного человека. Не имея ни малейшего понятия, где. Я оживлял старые знакомства, проводил драгоценные часы на скучных раутах. Сколько сил, времени, интриг и обаяния мне это стоило! Я даже, поступившись принципами, пару раз переспал с нужными людьми. В результате я все-таки нашел, что искал.
    Серж Ило обладал, помимо необходимых менеджеру, очень важным качеством: он был патологически честен и бескорыстен, что не лучшим образом сказалось на его карьере. И через два месяца львиная доля моих, как директора, проблем перешла к нему, сказочным образом усохнув при передаче. Эти два месяца я больше ничем, по сути, не занимался, кроме, разве что, собственных исследований. Еще множество мелких реорганизаций, переподчинений, разделение зон ответственности, изменение режима работы отдельных служб и графиков работы сотрудников – два месяца! Народ начал тихо звереть от необходимости заполнять идиотские, с их точки зрения, анкеты. А мы их смотрели, обрабатывали… Через три месяца после прихода Сержа я впервые мог вздохнуть свободно. А вскоре понял, что могу дышать в этом режиме постоянно. Я теперь занимался отстаиванием наших интересов в правительстве, общей стратегией исследований и разработок. И визированием безукоризненно подготовленных документов.
    Точно так же, свалив на чужие плечи, я решил проблему собственного научного творчества. Пригласив секретарем Тидея Рея, своего бывшего преподавателя. Имея медицинское образование и блестящую научную эрудицию, ученым – в строгом смысле этого слова – он не был. Но у него был талант популяризатора науки. Даже не очень вникая в тонкости и понимая их, он умудрялся доступно объяснить суть идеи даже самому ее автору. Лекции его, естественно, были великолепны. Научные обзоры – выше всяких похвал. Набравшись наглости, я рассказал ему о своей проблеме, которая за последний год стала еще более явной: мне трудно писать. Это не лень, и двадцатая, тридцатая статья мне давались той же кровью, что и если не первая, то третья. Я, признаться, тоже долго думал, что причина – моя лень и отсутствие тренировки. Нет. Процесс формулирования и изложения мыслей и идей в четкую логическую структуру для меня мучителен. И невероятно медленный. Это при том, что и думаю (даже вслух), и делаю я быстро. А тут… Мое КПД при написании статей подобно КПД старинной электрической лампочки. Тидей, как ни странно, меня понял. И мое предложение о сотрудничестве его не обидело (чего я в глубине души боялся), даже, похоже, польстило. Но он категорически отказался от соавторства: "Вы, по сути, предлагаете мне роль редактора. Соавторство в подобной ситуации - ложь. Мне не нужны чужие лавры. Если бы мы с вами писали романы, то были бы настоящими соавторами: ваши идеи, мое исполнение". Но на должность моего секретаря, обязанности которого своеобразны, согласился легко. Работали мы так: встречались на пару часов, я давал ему все обработанные результаты, таблицы и диаграммы, ссылки и цитаты; после чего, под запись, рассказывал, зачем и почему делал то-то и то-то, как интерпретирую результаты и какие делаю выводы. Когда думаешь вслух, а тем более объясняешь свои мысли, они бегут живее. Тидей задавал вопросы, я пояснял. По сути, этакий треп на рабочие темы за рюмкой чая. Кое-какие, подчас принципиальные решения и выводы приходили ко мне именно во время этих бесед. Обсуждали структуру будущей работы. А потом мы расставались, и Тидей садился печатать статью под мою запись. Писал он с той же скоростью, что и Публий: со скоростью ударов пальцев по клавишам. И через один-два дня передо мной была статья: с моими мыслями и даже с моими стилистическими оборотами. Но такая, какую я рожал бы месяц. Так что сбылась моя мечта: я придумывал и делал, за меня писали, а я правил стиль (довольно редко) и ставил свою подпись. И в обязательном порядке во всех публикациях отдельно выражал "особую благодарность господину Рею за помощь в подготовке и оформлении работы".

    Если моя карьера, пусть и стремительная, была, в общем, достаточно предсказуемой (поражала только ее скорость) и последовательной (я перескочил только должность зав. отделом, но ее вполне заменяло заведование двумя лабораториями), то карьера Оду была головокружительной. Он перескакивал через несколько ступенек сразу, его мотало (точнее, мотала маманька) по разным структурам: дипломатия, администрирование, экономика, связи с общественностью – и не прошло и двух лет с его ухода от Питера, как он стал Первым Консулом. Предел даже его мечтаний. Все происходило так быстро, что мы оба даже не успели это толком осознать. Так что не очень-то и удивились. Он – потому, что по свойственной ему скромности всегда был уверен, что данная должность просто для него придумана, я – в общем, по тем же причинам, ибо, как и всякий влюбленный, не сомневался в феноменальных способностях своего возлюбленного. А вот наш политический истеблишмент был в шоке, и я бы не сказал, что в легком. "Выскочка, скороспелый всезнайка! - примерно так можно было перевести реакцию элиты на новое назначение. - Ну, ничего, посмотрим. Помощи запросишь, быстро гонор пройдет…" Для нас с Оду его новое положение казалось совершенно естественным и было только поводом устроить грандиозную пьянку на двоих. Со всеми вытекающими. А вскоре мы с Оду впервые поссорились.

    В тот день он пригласил меня "зайти вечерком, а не сидеть на работе до полуночи". Я понял предложение однозначно и с радостью согласился. Но, после веселого трепа за бокалом вина, разговор неожиданно изменил свое русло.
    - Теперь, когда прошла инаугурация и вся формальная суета закончилась, мне предстоит работать. Для этого нужен новый Второй Консул. Прежний, признаться, уже давно не тянет. Не говоря уже, что он – из прежней команды, от которой мне предстоит как можно быстрее избавиться.
    Я согласился, что проблема достаточно серьезная. И спросил, есть ли у него кто на примете.
    – Конечно, есть, как же иначе!
    - Кто? – спросил я скорее из вежливости. Как будто я знаю политиков, тем более молодых: Оду ведь наверняка нужен кто-нибудь свежий и из единомышленников.
    - Единственный, кого я вижу на этом месте – ты.
    - Благодарю за комплимент! А если серьезно?
    - А я абсолютно серьезен. Из тебя получится идеальный Второй Консул для меня. Ты не согласен?
    Я был, мягко говоря, ошарашен:
    - Нет, разумеется.
    - Почему?
    - Да это же бред! – Я все еще надеялся, что Оду если не просто шутит, то… выясняет. Закидывает удочки, так сказать.
    - Хеме, ты, кажется, не понял: я говорю без шуток. Я хочу, чтобы ты был Вторым Консулом Амой. – Мне оставалось только пожать плечами. Абсурдная ситуация! – Ты согласен?
    - Я уже сказал, тоже без шуток: нет.
    - Объяснить не хочешь?
    - Как я понимаю, нормальное объяснение "не хочу" тебя не устраивает?
    - Правильно понимаешь.
    Я вздохнул:
    - Хорошо. Причин несколько, и каждой, с моей точки зрения, достаточно. Первая: если наши отношения не являются достоянием всеобщей гласности, то, как я понимаю, не тайна за семью печатями. Во многом благодаря тебе, кстати. А как только я стану Вторым, и вовсе превратятся в секрет Полишинеля. И что-то мне подсказывает, что паре любовников будет сложновато завоевывать авторитет у элиты. Да и на международной арене мы вряд ли можем надеяться на быстрое признание. А здесь, как я понимаю, у Амой и так проблем достаточно. Согласен?
    - Ни в коей мере! Второго назначает маманька, так что никому, кроме клинических дураков, не придет на ум, что твой пост – результат постельных талантов. Если ты этого опасаешься.
    - Этого – в меньшей степени, - немного слукавил я, потому что именно такая мысль пришла мне в голову первой. – Мы будем уязвимы для сплетен. Что, согласись, не лучшее начало на новом поприще. Тем более, зная тебя, да и по твоим же собственным высказываниям сегодня, не сомневаюсь, что у тебя грандиозные реформаторские планы. Зачем лишний раз гусей дразнить?
    - Хеме, ты просто потрясающ! За одно это тебя надо брать Вторым!
    - За что? – я не понял и собрался обидеться.
    - У тебя редкостная способность видеть все негативные моменты, – "Можно подумать, ты – солнечный оптимист", подумал я. – С тобой ни одно непродуманное решение не пройдет! Теперь – по сути. Такими любовниками, как мы с тобой, можно только гордиться. Небольшая пикантность не повредит. А, главное, ни у кого не останется иллюзий, что между нами удастся вбить клин. Ведь нашей связи не два месяца, правда? И, я думаю, в глазах прочих – больше, чем на самом деле. Я имею в виду, – Оду лукаво улыбнулся, - любовной. Но всем будет ясно, что мы – единая команда. Поверь мне на слово, в подобных вещах я разбираюсь. Убедил?
    - Не очень, но…
    - Тогда – следующий пункт.
    - Следующий: не знаю, как тебе, а мне наши отношения дороги. И я не хочу их портить. А это неизбежно, если ты станешь моим начальником. Это же совсем другие отношения, ты что, не понимаешь? Бывает, что начальник и подчиненный, или коллеги, работая вместе, становятся друзьями. Но когда они дружили раньше, будучи на равных… Это не вопрос зависти, кто круче и прочее. Просто начальник – даже идеальный – по определению вызывает смешанные чувства. Он требует работать, когда не хочется. Проверяет тебя и ругает – хорошо, высказывает недовольство – за выисканные ошибки (от которых, извини, никуда не деться), и приходится оправдываться, злясь на этого придиру. Он требует от тебя то, с чем ты не согласен, не принимая твоих возражений. Всегда хочет больше, чем ты готов сделать. А подчиненный – опять же по определению – норовит схалтурить, уйти пораньше, придти попозже, да еще врет и выкручивается, когда припрут. Это нормально, и не у кого не вызывает возражений. Но когда тебя отчитывает, даже за дело, твой близкий друг, прекрасно знающий, что твой промах – не по злому умыслу, и упрекает в невнимательности, лени и прочее… Когда твой друг, вместо того, чтобы все силы отдавать общему делу, работает с холодцой, потому что у него, кроме работы, есть, видите ли, еще интересы… Волей-неволей, эти обиды и недовольство будут сказываться и вне службы. Мы все же не машины. Я уже не говорю о том, что твои слова о "единой команде" звучат излишне радужно. Ты уверен, что я буду согласен со всеми твоими начинаниями и проектами? Я – нет. И, если никто из нас не убедит другого, нам придется выступать друг против друга на Совете. Ни ты, ни я не откажемся от своей принципиальной позиции, чтобы ублажить другого. И подобное поведение, честное и естественное даже в команде, будет восприниматься если не как предательство, то как обида. Да, мы успокоимся, все проговорим и поймем. Раз, другой. Но, как говорится, осадок-то останется.
    - Окорок упадет на голову дочке и убьет ее! Неподражаемо! Хеме, ну мы же не идиоты! Мы что, не сможем разделить работу и личную жизнь? Я - не тиран, ты – не сачок. Право на собственное мнение мы оба имеем.
    - Что-то я этого не замечаю. Пока мое мнение игнорируется.
    - Да потому, что я тоже думал об этих… подводных течениях. Все не так трагично. Просто договоримся: о работе только на работе. Не приносить рабочие проблемы домой. Вышел из кабинета – и забыл. Вынес за скобки.
    - Как все просто…
    - Здраво, Хеме, здраво. Еще возражения есть?
    - Есть. Если до этого было все о нас, теперь – о деле. Работа, которую ты мне предлагаешь – не моя. Я уже не говорю, что подобная ответственность для меня – нож вострый. Тебе этого не понять и вообще, похоже, мои переживания тебе фиолетовы. Я не политик, в ничего в этом не понимаю и за столь короткий срок не пойму.
    - Должность Второго – скорее административная.
    - Все о том же. Я не администратор. Не могу, не умею заниматься всем этим!
    - Правильнее – "не хочу".
    - И это тоже. Но и не умею.
    - Умеешь ты прекрасно. Вон какую конфетку за несколько месяцев из института своего сделал - любо-дорого.
    - Я - я сделал не так много. Именно потому, что руководство - не мое, я сделал финт ушами. Нанял менеджера и все на него спихнул. Но какой крови и нервов мне это стоило! Четыре месяца мышкам под хвосты! Я наизнанку вывернулся.
    - Но результат, согласись, впечатляет. Я же говорю: ты прирожденный менеджер. Который может широко видеть проблему, быстро подобрать команду под задачу и заставить всех работать так, как тебе нужно. И, заметь, при этом не только ни с кем не испортить отношений, но и улучшить.
    - Оду! Ну подумай сам! Знаешь, я верю, что ты сейчас не из упрямства уперся, а искренне уверен в моих способностях. Мне это чертовски льстит. Мне приятно, что мой возлюбленный считает меня средоточием всех мыслимых достоинств. Я умен, красив, безмерно талантлив, старателен, за что ни возьмусь, делаю на "отлично". Правда, очень приятно, что ты так думаешь… Но посмотри на меня без розовых очков!
    - У меня нет привычки их носить. А вот у тебя - дурная привычка не верить в свои силы и недооценивать свои возможности. Мать твою, я думал, что последние два года все-таки повысили твою самооценку!
    - Повысили. Но не до бреда величия. Ладно, продолжаю. Мне еще много есть что сказать, - Оду вздохнул с видом мученика. - Так вот... Второй Консул - это, конечно, не Первый, но он тоже, в какой-то степени, лицо государства.
    - Очень красивое, заметь.
    - Заметил. Но оно должно быть безупречным – да, насколько возможно. Светским. До нюансов знающим протокол и правила хорошего моветона, - тут Оду улыбнулся, типа: ценю юмор, - все эти… - я пошевелил пальцами, не в силах подобрать нужного слова. Я вообще забываю слова, когда волнуюсь. А волновался я все больше, с ужасом понимая, что весь этот безумный разговор – взаправду. И опять я чувствовал себя перед Оду, как тупой ученик перед строгим учителем. Словно оправдывался. – И что за лицо мы будем иметь? Одеваться я не умею, моя экстравагантность вошла в поговорку, с моральной точки зрения явно не безупречен.
    - Нет проблем! Ты великий ученый.
    - Ага. Всех времен и народов.
    - Хорошо: всемирно известный. Такая формулировка подходит? А ученые, это общеизвестно, народ своеобразный. Настоящий ученый, даже блонди, не только имеет право, но даже обязан быть немного эксцентричным. Так что твои экстравагантные наряды, твой стиль общения, равно как и твоя, несколько излишняя э… любвеобильность будут вполне к месту. Чтобы никто не забывал: у нас Второй Консул не воспитанный в недрах административной системы функционер, а настоящий ученый. С большой буквы, можно сказать. А светскости в тебе вполне достаточно, поверь. И достаточно здравого смысла, чтобы в строго протокольных ситуациях выглядеть, как положено. Ну что, убедил?
    - Есть четвертый пункт.
    - Ну и зануда же ты!
    - Вот именно! А ты меня во Вторые прочишь! Итак, к вопросу о великом ученом. По твоей милости я им никогда не буду, даже если могу. Ведь должность Второго Консула, как я понимаю, освобожденная. Ну, руководство институтом я брошу с радостью. Даже лабораториями, хотя жаль, привык. А вот собственная моя наука, ее куда? Ее я не брошу. Даже ради тебя, извини.
    - А тебе никто и не даст этого сделать. Равно как оставить лаборатории и институт. Будешь совмещать. Видишь, как все хорошо? И наука при тебе остается, и лавры.
    - Да ты что, издеваешься?
    - Что, готов бросить любимых крысок?
    - В том-то и дело, что нет, я же говорю! – я начал злиться.
    - Так в чем проблема? Не вижу.
    - В солнышке! В часиках – знаешь, есть такой прибор, время показывает?! В них! В сутках – двадцать четыре часа!! И ни ты, ни маманька не сделают для меня исключение, индивидуально удлинив мне сутки часов на восемь-десять. И уходить в другие измерения я тоже пока не научился! Когда, скажи на милость, я буду всем этим заниматься?!
    - Ну, ты же умеешь. Переструктурируешь расписание. Научная организация труда.
    - Ага. Подписывать законы во время проведения опытов, спать на заседаниях Совета, питаться только во время дипломатических ужинов, перепихиваться с тобой в перерывах между заседаниями правительства. Роскошь! Всю жизнь мечтал о столь насыщенной жизни!
    - Ну зачем утрировать?! Принимая во внимание твою загруженность в институте, часть функций Второго Консула перейдет ко мне – с одной стороны, а с другой – к твоим замам. Мы уж с тобой их подберем. А заставлять выворачиваться ради себя наизнанку ты умеешь.
    - Что?!
    - Тоже новость? Да на тебя все пашут не за страх, а за совесть, и еще благодарят. Я что, прежде чем думать о твоей кандидатуре, не выяснил досконально, что и как происходит у тебя в институте? От всех формальных, представительских мероприятий я тебя тоже освобожу. Почти от всех. Ну, что? По рукам?
    - Нет. Отказываюсь. Если тебя не удовлетворили мои объяснения, остается мое первое: не хочу. Хватит, а? Я устал и хочу жрать.
    - Отказываешься? Всерьез?
    - И со всей решительностью.
    - Ты прелесть, но все-таки ненормальный. Тебе предлагают должность Второго Консула Амой! Упрашивают, почти умоляют! Да девяносто девять и девять в периоде процентов блонди землю бы носом рыли, интриговали, может, даже клеветали и убивали, лишь бы получить этот пост!
    - Вот и ищи среди них, выбор богатый. А несчастной единичке, болтающейся в конце бесконечной дроби, оставь ее крысок.
    - Но мне нужна именно эта единичка!
    - До чего же ты любишь выпендриваться!
    - А ты не знал?
    - Но зачем? Зачем тебе я?
    - Потому что ты умный и креативный.
    - Ну не повезло мне с этим, так что теперь?
    - Хеме, - очень тихо спросил Оду, - ты не хочешь быть Вторым?
    - Да сколько раз!..
    - Жаль. Я надеялся, ты примешь предложение с радостью.
    - Извини, что разочаровал.
    - Тогда тебе придется расслабиться и получать удовольствие насильно, - несколько чертенят выглянули из-под ресниц. - Потому что ты все равно, вне зависимости от твоего желания, будешь Вторым. Точнее, ты уже им стал. Первый час.
    Мне стало как-то зябко:
    - Не понял.
    - Приказ о твоем назначении уже подписан. И вступает в силу с сегодняшнего дня. Так что позволь поздравить.
    - Что? Ты сделал это без меня?!!
    - Я? А причем тут я? Подобные назначения – прерогатива маманьки.
    - Я, конечно, не знаю всех тонкостей и правил, по которым делаются подобные кадровые решения. Может, просветишь? – Я пытался говорить спокойно, но подозреваю, выходило плохо. Меня просто трясло от злости. – Но только посмей сказать, что ты здесь ни при чем!
    - Охотно расскажу. Тем более что второе лицо в государстве должно быть в курсе. По правилам, через неделю-полторы после инаугурации маманька вызывает Первого к себе и, кроме прочего, интересуется, кого тот хотел бы видеть Вторым. Может быть предложена одна или несколько кандидатур. Если маманьку устраивает выбор Первого, то приказ подписывается немедленно. Если нет, предлагается подумать еще пару дней. Если и тогда кандидатуры ее не удовлетворяют, назначает сама.
    - Ты знал об этом?
    - Естественно. Она меня предупредила, когда сообщила о своем желании видеть (смешно, конечно, но как еще скажешь?) меня Первым. Да я и раньше знал.
    - И?
    - Что? Когда она спросила, есть ли у меня кандидатуры, я сказал, что есть. Одна. Твоя. Она согласилась, даже одобрила. Тут же предупредив, что с других должностей тебя не снимает, готов ли я идти на определенные неудобства. Я сообщил, что да, я это предусмотрел.
    Я был так потрясен, что, на какое-то время, лишился дара речи. Только хватал ртом воздух.
    - Ты, ты… Как ты мог! Это… Это же предательство!
    Я с трудом удержался, чтобы не ударить Оду. Хотя, зачем надо было себя сдерживать?
    - Предательство, - почти искренне изумился Оду. – Ты о чем?
    - Как ты мог сделать это, не обсудив со мной?! Решать за меня? Ты же все-таки не маманька! Почему ты не спросил меня, объясни!
    - Опасался, что ты скажешь именно то, что сказал. Будешь против. И тогда мое предложение маманьке действительно было бы предательством.
    - А так ты чистенький! Добренький! Благодетель, можно сказать! Это подло! Это… Проклятье, я даже не могу сказать, что это! Запас мата слишком бедный.
    Внутри себя я плакал. Рыдал от отчаяния. Вся моя жизнь, с таким трудом, наконец, налаженная, разрушилась. Разлетелась на куски. И разрушил ее самый мне близкий, самый важный, самый любимый человек во Вселенной! И не по недомыслию, а по холодному корыстному расчету. Принимая во внимание лишь собственные эгоистические устремления. Я всегда знал, что Оду эгоист. Я, впрочем, тоже, это нормально. Но чтобы настолько! Знал, что для него карьера – все, или, как я, заблуждаясь, думал, почти все. Но чтобы ради нее перешагнуть через… Что? Ладно, пусть даже не любовь, пусть не дружбу, но просто хорошие, близкие все-таки отношения! Рушилась не только моя жизнь, рушилась моя картина мира.
    - Хеме, пожалуйста, успокойся!
    Этот холодный спокойный тон! Эта поразительная самоуверенность! Ни малейших сомнений! Ни в чем!
    - Я спокоен, господин Первый Консул. Не смею больше занимать ваше драгоценное время: оно принадлежит Амой, – я встал. - Разрешите откланяться.
    - Хеме!
    - Мое имя – Рауль Ам. Потрудитесь выучить его до завтра. А то неловко будет перед подчиненными. Благодарю, что уделили мне время. Спокойной ночи, господин Минк, - я направился к двери.
    - Хеме! – Оду сорвался с кресла и через мгновение? долю мгновения? оказался рядом со мной. Маска холодного спокойствия слетела с него моментально. Или он моментально надел маску обеспокоенности и сочувствия на спокойное лицо? – Хеме, не надо! Я же люблю тебя! Прости, я не думал, что для тебя это так… тяжело.
    Он говорил очень быстро, необычно быстро, и я мог вставить ни слова. И, несмотря на всю свою решимость, не мог уйти, оставив его, продолжающего лихорадочно оправдываться:
    – Я не стал тебе ничего говорить, потому что был уверен, что ты откажешься. Просто испугаешься ответственности. Ну, и начнешь накручивать. Подумал, что, если дело уже будет сделано и решения тебе принимать не надо, ты согласишься. Обрадуешься. Ведь о такой карьере мечтают все, если мечтать не боятся! – Я ни на мгновение не сомневался, что сам Оду, на моем месте, рыдал бы от восторга. - Хотел подарок сделать… Не получилось, - Оду обнял меня. – И ты мне в самом деле нужен. И не только потому, что я тебе доверяю. Именно ты, со своим парадоксальным умом, занудливой скрупулезностью, обаянием… Мне очень нужна твоя помощь. Не сердись, пожалуйста! Я и представить себе не мог, что ты так… настолько не хочешь. Но теперь все равно уже ничего не исправить, что сделано, то сделано, - Оду начал осторожно поглаживать мое бедро. Очень нежно. И очень приятно.
    У меня есть принцип. Правда, пока он был только в теории – не случалось у меня в жизни подобных ситуаций. Принцип прост: постель – не повод для шантажа. Можно ссориться, но если вы оба все равно друг друга волнуете, то говорить "нет" из чистой вредности, из желания наказать не должно. Ибо это есть ложь, нечестность. Поэтому я не отстранился от руки Оду. Хотя я был по-прежнему очень зол, ласки Оду меня волновали. И его тоже. Это вовсе не значит, что я таю от любого приятного прикосновения, и тогда со мной можно делать, что хочешь. И не настолько я был возбужден, чтобы совсем потерять голову. Мне не стоило труда побороть искушение. Но это противоречило бы моим принципам. Не наслаждения, а отношений. Оду поступил бесчестно, но, возможно, он не очень-то и лукавил сейчас, объясняя свой поступок. И, действительно, изменить ничего ни он, ни я не в силах. Не бежать же среди ночи к маманьке с требованием отменить указ! И, несмотря на все мое возмущение Оду, терять я его не хотел. Был готов, он меня к этому вынудил. Но если возможен другой вариант… Я прижался к нему крепче.
    - Оду, - то, что я назвал его так, было знаком моей капитуляции, - ты бессердечная эгоистичная сволочь.
    - Я, наверное, очень виноват перед тобой.
    - Без меня меня женили. На Амой. В качестве второго мужа.
    - Зато как мы ее отымеем, представляешь?! Ты все еще злишься?
    - Злюсь, - честно признался я.
    - Злись. Накажи. И забудь. По Закону Джунглей. Мне всегда нравилась эта мысль у Киплинга, - "тебе вообще Киплинг нравится", - подумал я. – Ну, мир?
    - Если ты лишил меня нормальной жизни и свободы, так хоть позлиться дай. Хотя бы минут десять. Ты… ты не должен был так поступать.
    - Теперь понял.
    - И вообще, я рассчитывал на ужин. Я понимаю, что он накрылся. Но если я умру с голоду, Амой лишится Второго Консула. И все твои интриги пропадут даром.
    - Накормлю, не волнуйся. Стол-то ждет. И там твой любимый брют. Хотел отпраздновать, - последние слова Оду произнес очень печально. Может, и впрямь переживает?
    Но прежде, чем пойти в столовую, мы поцеловались. Это был странный поцелуй: нежный и какой-то осторожный. Словно мы целовались друг с другом впервые.
    - А первым твоим заданием на посту Второго будет курация посещения Амой госпожой Саковска.
    - Когда?
    - Недели через три, точно не помню. Она даст два концерта. И, разумеется, вокальный вечер в Эосе. Реклама, залы, билеты – это все организовано. Но стоит проследить. А вот встречу организовываешь ты. Можешь сам встретить, если хочешь, протокол позволяет. Все-таки мировая звезда!
    Как это в стиле Оду! Устроить грандиозную подлянку – и великолепный подарок в качестве утешительного приза! Я не сомневался, что этот визит он сам и организовал, в любом случае, держал, что называется, "руку на пульсе". И, как я понимаю, еще когда не был Первым. Такие гастроли за два дня не делаются. Но как же я на самом-то деле замотался, если пропустил информацию о приезде Саковска! Разумеется, мог не суетиться, у меня все равно были бы лучшие места на всех выступлениях. Но сам факт, что пропустил… Судя по всему, теперь со мной подобное будет случаться регулярно. Черт! Ну угораздило же влюбиться в будущего Первого Консула! Вот теперь пожинаю плоды взаимной любви и его честолюбия.
    За ужином мы окончательно расслабились, и я даже искренне пил за свой новый пост – если посмотреть здраво, действительно "о-о-очень круто". Так что остаток вечера (точнее, уже ночи) прошел так, так я рассчитывал с самого начала.

  12. #12
    Но я сделал вывод: я не могу доверять Оду безоговорочно, как делал это раньше. Он может меня по-крупному подставить. Хорошо, что паранойяльный радикал у меня нулевой. А как выяснилось впоследствии, Оду тоже сделал свой вывод: мною можно манипулировать при помощи ласк. Увы, я об этом не знал.
    Наутро я уточнил у Оду, как, собственно, будет проходить сама процедура возведения меня в должность. Официально я ничего не знал и узнать должен был только тогда, когда меня вызовут на Совет и объявят. И я решил устроить маленький спектакль. Не все Оду солировать! Фишка дня – ученый у руля страны? Отлично! Поработаем на собственный имидж.
    Я специально изменил свои планы, и с утра стал проводить у себя в нейрофизиологии сложный эксперимент. Очень точно рассчитав время. Так что мы уже заканчивали (а похоже, результаты ожидаемые, то есть сенсационные!), когда меня срочно, в приказном тоне, вызвали на расширенное заседание Совета. Естественно, все бросить я не мог и пришел с опозданием. В своей обычной одежде (которая в этот день была чуть прикольнее) и с убранными волосами. Уже войдя в зал, я "вспомнил" об этом, стянул резинку, и, встряхнув головой, позволил волосам лечь в обычную мою прическу, закрывающую пол-лица. И уж постарался, чтобы и с туго затянутым хвостом, и с буйством локонов смотрелся обалденно. Судя по легкому шуму в зале (это среди непробиваемых блонди!), своего я добился. После чего, мило смущаясь, извинился за задержку: "работа такая". Меня пригласили в центр зала и спикер торжественным голосом, полностью лишенном естественных модуляций, объявил о назначении меня Вторым Консулом. Я застенчиво улыбался, был растерян, растроган (почти искренне), благодарил Юпитер за доверие… При этом явственно, но ненавязчиво (надеюсь) крутил в пальцах снятую с волос резинку. Нервно так. А куда, рассуждая здраво, я мог ее сунуть? Ну, спешил, ну неловок… Что вы хотите? Ученый… Госпожа Хайберг (6) была талантливой теткой. Оду потом сообщил, что я был великолепен. И что он разрывался между двумя желаниями: отдаться высокому эстетическому наслаждению от моего спектакля или отдаться мне. И что, к некоторому его сожалению, победило первое как более социально приемлемое.

    Но, шутки шутками, а надо было и работать. На новом поприще. Которое, к моему немалому удивлению, оказалось не столь уж новым. Если отбросить планетарный масштаб (забыв при этом, что планетка маленькая и малозаселенная, и вся – единое государство), то проблемы, которые мне теперь приходилось решать, были весьма сходны с теми, что я сталкивался, будучи директором института. Только более разнообразными внутри и, потому, интересными. Искать менеджеров было не надо, уже были. Особенно двое: уже немолодые, "зубры", давно потерявшие надежду на более престижный пост и потому работающие не только старательно, но и искренне. Без задних мыслей, не чтобы выслужиться. Мелкие структурные перестановки, для большего моего удобства – система работала сама. К тому же, в институте я был один, а здесь под боком - благожелательное начальство виде Оду. Я в основном курировал науку (естественно) и, как следствие, образование, здравоохранение (тоже естественно), социальную сферу, культуру (вот это – с удовольствием). Силовые структуры, равно как промышленность и международные отношения, были целиком в ведомстве Оду. Вообще вполне справедливое разделение труда. Была, конечно, и работа над законами, и необходимые "церемониальные" обязанности, от которых меня не могла освободить даже маманька, тоже были. Я не без разочарования убедился, что, похоже, маманька и Оду были правы: я мог тянуть такую нагрузку, уставая, конечно, но не до полусмерти. А возможность постоянно видеться с Оду искупала многие минусы. В любой работе есть перерывы. И Консулы могут многое обсуждать наедине. За закрытой дверью. Так что кабинет Первого Консула перевидал многое, не связанное напрямую с рабочим процессом. Почти столько же, сколько мой любимый кабинет в нейрофизиологической лаборатории. Куда Оду на правах Первого, которому надо срочно обсудить какой-то вопрос с по горло занятым своими разработками Вторым, частенько заглядывал.

    Как и обещал Оду, если не совсем первой, то первой интересной (исключительно в личном плане) моей работой была встреча и "ведение" (идиотский термин, пущенный в обиход Службой Безопасности) Саковска. А перед этим я столько суетился, поверяя, все ли сделано как надо, все ли могущие возникнуть нюансы учтены… И всем знакомым и просто собеседниками рассказывал о ее таланте. Даже создал среди элиты, в массе своей к высокому искусству равнодушной, некий ажиотаж. Так что перед ее выступлением в Эосе пришлось срочно готовить больший зал – предполагаемый изначально не мог вместить всех желающих. Мой первый вклад на благо Амой (в сфере пропаганды искусства).
    Я лично встречал Саковска в порту, развлекал, исполнял роль гида. С полным удовольствием. В жизни она была почти такой же, как на сцене: среднего роста, с великолепной, очень женственной фигурой, довольно красивым лицом, смуглой кожей и с длинным каре темно-каштановых, почти черных волос. В свои пятьдесят она выглядела "к сорока". Она оказалась весьма неглупой, остроумной, весело-энергичной и ее знания не ограничивались музыкой и околокультурными сплетнями. Словом, она была приятной собеседницей. Я был далек от того, чтобы принимать за чистую монету эмоции и реакции дивы. Но мне, не как Второму Консулу, а просто как жителю Амой, льстили те чуть наивные любопытство и интерес, которые она демонстрировала. При первой же встрече я честно (и не противореча предписанной роли) признался, что являюсь поклонником ее таланта.
    - Ах, записи..., - кокетливо вздохнула Саковска. – Самые совершенные не передают той специфической энергии, которая обязательно присутствует. Именно поэтому некоторые артисты, действительно великие, менее известны, чем должны были бы быть, и быстро забываются после смерти. Их записи, будь то пение, танец или драматическая игра, не впечатляют. Смотришь или слушаешь, бывает, прекрасную запись некогда известного артиста, кумира, от которого сходили с ума миллионы… И что? Небесталанные профессионалы, не более. Так кажется.
    - Я слышал вас в театре. Вашу Элис.
    Она взглянула на меня с удивлением:
    - Мне казалось, что элита Амой не склонна к путешествиям. Или опять что-то напутала?
    - Все верно. Туризм у нас не моден. Но командировки случаются. Мне посчастливилось оказаться с вами в одном месте в одно время. Вы – с гастролями "Абстейи", я – на конференции.
    Некоторое время спустя я сделал то, за что МИД мне бы отвинтил голову, если б узнал. Спросил великую певицу напрямую, как ее занесло на Амой. Конечно, в вежливой форме.
    - Почти случайно. Женская прихоть. Однажды, когда мы были на гастролях, мне преподнесли великолепную корзину цветов от посольства Амой. Прекрасные цветы – не редкость. Но подобный отправитель… Мне польстило. И заинтересовало, что же такое на самом деле Амой, если ее посольство преподносит букеты певицам. Тем более что никаких попыток завязать личный контакт не было.
    - И что же такое, на самом деле, для вас Амой?
    - Странное место, где можно встретить очень милых людей и истинных ценителей прекрасного. Подобных вам.
    Позже, перед самым ее отъездом, я сделал маленькое открытие: Гвендолен Саковска на самом деле внешне другая. Она при мне перебирала документы и я увидел ее голо в паспорте. Даже не сразу узнал. Там она была блондинкой с вьющимися волосами и очень светлой кожей.
    - Традиции моей родины: на паспорте ты должен выглядеть таким, каким тебя создала природа. Если не производилось косметической операции, о чем делается соответствующая запись. Хотите узнать, почему я крашусь?
    - Подобный вопрос неделикатен. Особенно в адрес женщины. Наверное, так вы нравитесь себе больше.
    - Я себе всякая нравлюсь. Но вы можете себе представить белокурое контральто в кудряшках? Курам на смех. Вот и приходиться красить волосы и загорать.
    Конечно же, я был на всех ее выступлениях и испытывал восторг, и преподносил цветы.
    У нас с ней сложились приятельские отношения. Мы подолгу (более часа для меня теперь назвалось подолгу) беседовали, она предложила называть ее Гвендолен, а еще лучше – Гвен, я в ответ - называть себя Раулем. Большего я предложить не мог, мое имя плохо сокращается. Мне кажется, она была бы не против отношений и более близких. Но только не против. Влюблена она в меня не была. Мне же, со своей стороны, хотелось сохранить в памяти общение с великим контральто, оказавшемся приятной собеседницей, а не со случайной любовницей, обладающей прекрасным голосом.

    Но Саковска – это все-таки скорее развлечение, чем работа. А была и работа. Вместе с Оду. Который с первых же дней своего консульства повел себя очень решительно. Сначала меня удивило, что он, став Консулом, ничего не изменил не только в своем стиле поведения, но и в своей внешности. Те же экстравагантные наряды и та же вычурная прическа. Которая на молодом чиновнике смотрелась прикольно, а на Первом – вызывающе. Конечно, к тому времени я уже знал, что прическа, выбранная Оду, идеально скрывала мелкие недостатки: широкий, но невысокий лоб; излишне большую плоскость щек; несколько тяжеловатую нижнюю челюсть и маленький рот. Я не был настолько ослеплен, чтобы не видеть этих мелких отступлений от идеала. В конце концов, они придавали ему прелесть и своеобразие. А то, как он смог их скрыть или превратить в достоинства, вызывало у меня искреннее восхищение. Потому что я мог придумать, как подчеркнуть достоинства, а вот как скрыть недостатки… Но я не сомневаюсь, что, если не сам Оду, то наши стилисты могли бы придумать другую прическу, столь же выгодную, но более, так сказать, солидную. То, что он сохранил свою, откровенно молодежную и достаточно выпендрежную, было вызовом. Явным и недвусмысленным заявлением: пришел молодой энергичный лидер новой формации. И первые же его шаги на новом поприще это подтверждали.
    Ему не надо было знакомиться с полученным наследством – судя по всему, он уже раньше изучил его до мелочей. И теперь начал не торопясь, но очень решительно проводить в жизнь свои планы. Поворачивать, так сказать, громоздкий корабль государства на нужный ему курс. Множество мелких (пока мелких и как бы незначительных) указов и постановлений. Создание комиссий. Заявления в СМИ (с которыми Оду стремился общаться часто, много чаще своих предшественников). Неожиданные слова (только слова!) на дипломатических приемах об открытости Амой и готовности к сотрудничеству - что на фоне политики прежнего правительства "мы очень крутые и нам ничего ни от кого не надо" звучали сенсационно. Перестановки в правительстве, когда на смену "заслуженным и уважаемым" пришла никому (или мало кому) известная молодежь с горящими глазами и тем самым пренебрежением к авторитетам, о котором толковал еще Сократ.

    Одним из первых проектов Оду был космопорт. Созданная им беспристрастная комиссия из вышеупомянутой молодежи довольно быстро пришла к ожидаемому выводу: прежние подрядчики вкупе с надзирающими за ними чиновниками из Министерства Транспорта в течение ряда лет ничего не делали, кроме как тихо распределяли государственные денежки по своим карманам. Как я понимаю, все заинтересованные лица об этом и так знали, может, и осуждали друг с другом в неспешной беседе. Но одно дело – домыслы, другое – выводы государственной комиссии. Которые были доложены на закрытом заседании правительства, куда на этот раз столь любимые Оду журналисты допущены не были. Достоянием широкой общественности информация о провале строительства не стала – Оду не улыбалось получить всплеск гражданского негодования. Но в своем кругу это была бомба. Взорвавшаяся, как подозревали многие, не до конца. Наверняка было еще много интересных ниточек и тянулись они… Кто не знал – ахал, кто догадывался – с предвкушением ждал дальнейшего развития событий, кто знал – засуетился. Одни – чтобы поскорее ниточки оборвать, другие – чтобы доказать свою лояльность и непричастность "к этой грязной истории".
    Проще говоря, Оду если не весь политический истеблишмент, то большую его часть "построил". И, естественно, нажил кучу врагов. Никто, в том числе и я, не знал, дала ли маманька Оду carte blanche, или Первый действует исключительно на свой страх и риск. Но доверие маманьки не безгранично. И не только Оду вхож к ней. Так что все забегали в поисках компромата на него. Любого. К счастью, мы оказались на высоте. Все указы, вся предварительная работа, вся деятельность пресловутой комиссии по космопорту юридически были безупречны. Ни одной неточности, ни одного самого мелкого процессуального нарушения! Все даты, подписи, печати, согласования были на месте. Я гордился нами. Особенно, в данном контексте, собой, ибо именно я следил за всеми этими мелочами и упирался рогом в ответ на нетерпение Оду "быстрее", указывая на необходимость (совершенно глупую и ненужную – уж прошу прощения за каламбур) чьего-то там уведомления с подписью уведомляемого (которому данные проблемы, не по его ведомству, глубоко фиолетовы) и печатью его конторы. Бюрократическая рутина, в ней все-таки есть своя неяркая прелесть. Некая незыблемость, гарантия безопасности.
    Проколовшись с комиссией, наши враги (все-таки, мы и в самом деле были одной командой, и я с полным основанием считал врагов Оду своими – они, впрочем, тоже) стали копать в прошлом Оду (тут, надо признаться, все его бывшие начальники встали за него стеной) и в его частной жизни. Накопали немного: эксцентричен, азартен, склонен к риску (увы, как правило, оправданному) и бывает непредсказуем. Так кто же этого не знает?! Оду в свое время сделал все, чтобы создать соответствующий имидж. А что известно, то неинтересно. Естественно, единственное темное пятно, которое удалось обнаружить – наша с ним связь. Но с этим к маманьке не пойдешь: свечку-то никто не держал. Так, слухи, разговоры… Естественно, благодаря "доброжелателям" слухи даже не поползли – полетели на крыльях. Скандал, господа, да еще какой пикантный! Я внутренне сжался, приготовившись к любым, самым неприятным, последствиям, включая грязные намеки на заседаниях Совета или правительства, а то и прямые оскорбления в наш адрес. Особенно я опасался, естественно, за Оду. Моя репутация была подмоченной еще со студенческих лет, и я все-таки был лишь Вторым Консулом. Но, к моему удивлению, все как-то быстро рассосалось, и я в который раз убедился в прозорливости Оду. Несколько реплик, брошенных в спину нашими врагами – какая мелочь! Даже я не расстроился.
    А парочка случайно подслушанных на приемах разговоров между слегка подвыпившими и расслабившимися представителями элиты (у всех блонди слух отменный, а у меня даже острее многих) и вовсе показала мне, насколько я был неправ в своих опасениях. Услышал я примерно следующее:
    - Вот повезло ему!
    - Кому?
    - Ясону. Иметь такого любовника!
    - Это еще вопрос, кто кого имеет.
    - Пошляк! Я в принципе.
    - Завидно?
    - Еще бы! Интересно, что будет, когда Рауль его бросит?
    - Может, и не бросит. Ты бы бросил Первого Консула?
    - Если бы был Раулем Амом – легко. Что Ясон может сделать? Побежать жаловаться маманьке? Так она первая же его и опустит.
    - А вообще, я слышал, это у них давно.
    - Тогда совсем интересно. Ты представляешь, как Ясон должен быть крут в постели?
    - Пожалуй. Теперь не знаешь, кому больше завидовать.
    Другой разговор был в том же духе:
    - А у Ама губа не дура. Минк очень хорош. И, поверь, несмотря на свою внешнюю холодность, наверняка очень темпераментный.
    - Я думаю, не столько губа, сколько… Но, в общем, с тобой согласен.
    - Но хорош не один Минк. И "не губа", как ты тонко заметил, Ама выделяет не только нашего великолепного шефа.
    - Да что ты!
    - Ну ты прямо как не в Эосе живешь! Ам – красавчик, и пользуется этим на всю катушку. Он, между нами, та еще блядь. Или кобель.
    - И Минк это терпит?
    - А что ему остается? Лучше так, чем никак. Я бы, во всяком случае, будь на его месте, согласился бы на любые условия. Даже на l’amour a trois.
    - Что ты бы согласился – верю. А Минк… Как же гордость?
    - Причем здесь гордость? Минк же не круглый дурак, чтобы рассчитывать на полное и единовластное владение Амом. Наш красавчик много что из себя представляет. С определенной точки зрения… Еще и Минку нос утрет. Если о гордости – то у Минка есть все основания гордиться тем, что Ам его выбрал и так долго не бросает.
    - А откуда ты знаешь, что долго?
    - В любом случае, этот роман продолжительнее других увлечений Ама.
    Не могу сказать, что слышать эти и подобные разговоры мне было приятно. Но кто сказал, что, подслушивая разговоры о себе, ты услышишь исключительно приятные вещи? Я чувствовал, пусть и невольную, вину перед Оду, и проклял свое легкомыслие и беспечность.
    На свою репутацию "бляди или кобеля" мне было, в общем, наплевать: правда она правда и есть. Но мне никогда не приходило в голову, что моя подобная слава может рикошетом ударить по Оду. А он знал? Знал, когда шел на углубление, так скажем, наших отношений? И когда позволил им сделаться достоянием гласности? А если знал, то почему шел? Потому что оригинальный и непредсказуемый Минк еще и не такое может себе позволить? Или потому, что, как он сам говорил (и что подтвердили, в какой-то мере, подслушанные мною сплетни), таким любовником, как я можно только гордиться, и я в качестве его партнера только укрепляю его имидж "крутого"? Или потому, что он меня действительно любит? Но все-таки мне было обидно за Оду. Любители посмаковать клубничку смотрели на него, как на лицо страдательное, зависимое, играющее в наших отношениях вторую скрипку. Мне казалось, что для его имиджа это пусть и не смертельный, но болезненный удар. Энергичный и бесстрашный реформатор, вынужденный принимать унизительные причуды своего любовника, для которого он – один из многих… Это, знаете ли…
    О своем беспокойстве я Оду, конечно же, ничего говорить не стал. И правильно. Возможно, я как всегда "накрутил" и занялся любимым и достойным истинного генетика делом: превращением мухи в слона. Сплетни, не оказав никакого реального влияния на отношение ни к кому из нас, быстро увяли, превратившись в скучное фантазирование на тему: как у них там? в какой позе? кто сверху? – а затем и вовсе затихли, оставшись уделом узкого круга сексуально озабоченных девственников да записных злопыхателей, при любом удобном случае вспоминающих о старой, давно и бездарно разыгранной карте. Бездарно – потому что, будь я на их стороне, я бы из подобной ситуации уж выжал бы поболее. Словом, все обернулось если и не в нашу пользу, то вреда не принесло. А других козырей у оппозиции не было. И когда все улеглось, я честно признался Оду, что в своем "первом пункте возражений" оказался неправ. Заодно заметив, что раньше имел неправильное представление о деятелях высокой политики: был уверен, что тут и шагу ступить нельзя, не натолкнувшись на интриги, подковерную борьбу, различные слухи и сплетни а, зачастую, и прямую клевету в адрес противников. А все выглядело куда как благопристойно. Оду рассмеялся, успокоив меня, что все мои домыслы – правда, просто многого я не замечаю в силу неопытности.
    - А что касается различных инсинуаций в мой, да и в твой, адрес, - продолжил он, - так их действительно много меньше обычного. Благодаря тебе, между прочим.
    - Будто? – Я был далек от мысли, что, едва появившись на политическом небосклоне, сразу всех безоговорочно очаровал и меня искренне возлюбили. И Оду за компанию.
    - Конечно! Ведь никто не знает, что ты, на самом деле, порядочен до абсурда. Поставь себя на чужое место. А теперь представь себе: до ушей обаятельного господина Ама совершенно случайно доходит, что ты крайне оскорбительно отзывался о нем или о его любовнике. Весьма вероятно, он обидчив. И тогда ты рискуешь оказаться в нежных ручках первого красавца Эоса. И в его знаменитом кресле. Что будет с тобой после этого и будешь ли это вообще ты – вопрос интересный. Но любопытствовать и проверять – желающих мало. Конечно, завлаб нейрофизиологии такое провернуть без соответствующей санкции вряд ли рискнет. А вот директор института, да еще облеченный полномочиями Второго Консула – легко.
    - Бред! Оду, ну ты же понимаешь, что несешь бред! Да мне такое и в голову придти не может! Даже по отношению к злейшему врагу!
    - Знаю, Хеме, конечно же, знаю. Я. А вот остальные – нет. Потом, конечно, догадаются, но пока у нас есть время. И этим надо пользоваться – перетаскивать на свою сторону, обеспечивать тылы, находить союзников и обезвреживать противников.
    Я сидел убитый.
    - Значит, меня элементарно боятся? Я для всех – жупел?
    - Опять ты видишь во всем трагедию! Не жупел, разумеется. Но то, что многие тебя опасаются – правда. И, поверь, это для политика достоинство, а не недостаток.
    - А мне это не нравится! Я не политик! Сколько раз я тебе это твердил. Не хочу!
    - Уходи из лаборатории.
    - Да ты что?! Лучше из местного серпентария.
    - У меня тут припасен твой любимый коньяк, - разговор происходил в рабочем кабинете Оду. – Выпей. И ничего пока не говори. Ладно?
    Поразмыслив, я пришел к выводу, что в моем положении, учитывая то, что мы с Оду делали и делать собирались, быть защищенным (пусть и столь своеобразным способом) – не так уж и плохо.

    А бешеная деятельность Оду, связанная с космопортом, все набирала обороты. Мы просмотрели проект будущего космопорта – и ахнули. Жуткий ублюдок "современных веяний" в понимании консервативно настроенных геронтов с "концепцией технополиса". Большой, но опять сарай, только обезображенный нелепыми металлическими щитами в качестве украшений, столь же неудобный для пассажиров (о работниках вообще, похоже, никто не думал), как и прежний.
    - Никуда не годится! – решительно заявил Оду.
    И объявил открытый конкурс на проект нового космопорта. С привлечением иностранцев. Правда, времени дал мало: месяц. Через месяц мы имели шесть проектов, причем только два местных. Выбирала комиссия, в состав которой входили Оду, я, министр транспорта, главный архитектор и три независимых эксперта-архитектора, один из которых и вовсе ("Скандал! Куда мы катимся!") был гражданином. Судя по его работам в Апатии и Мидасе, очень талантливый. Нам с Оду понравился один и тот же проект молодого иностранца – и с эстетической точки зрения, и из соображений комфортабельности. Оду еще и потому, что выглядел почти вызывающе роскошно. Независимые эксперты, которые рассматривали проекты с профессиональной точки зрения - в том числе их интересовала возможность использования уже почти готового нулевого цикла под прежний проект, что удешевляло работы почти вдвое - согласились с нами. Главный архитектор ("Старый маразматик, как только маманька его держит", - ворчал Оду) и министр были, конечно же, за проект, разработанный в государственном институте и мало чем отличавшийся по своей идеологии от прежнего, забракованного. Но они оказались в меньшинстве.
    Этот одобренный большинством проект Оду и представил для одобрения на заседание правительства. Какой поднялся шум! "Иностранный проект! Где патриотизм?! Где уважение к традициям? К чему эта бессмысленная роскошь? Молодой Консул еще в конструктор не наигрался?" Оду сидел со своим фирменным выражением, надменно-вежливым и скучающим – и вся эта истерика (А еще говорят, что блонди безэмоциональны! Заглянули бы на пару заседаний правительства, куда пресса не допускается!) разбивалась о его холодное равнодушие. Когда вопли поутихли, министр финансов заявил, что денег на подобный дорогостоящий проект нет. На что Оду, при поддержке министра экономики (одного из своих протеже), с легкостью объяснил, с цифрами, откуда безболезненно можно взять деньги; сообщил, что одна весьма солидная и надежная отечественная фирма готова инвестировать в проект средства на выгодных для государства условиях (опять цифры); и что, учитывая ближайшие программы комитета по туризму (глава которого - тоже из молодых), прямые и косвенные поступления в бюджет от нового космопорта окупят затраты и будут приносить чистый доход через пять-семь лет – что невероятно быстро. Возражения были чисто идеологического свойства – спорить с Оду, у которого на руках цифры и выкладки – дело безнадежное. Проект был принят. Это была настоящая победа. Мой друг ликовал, противники были в ярости. Что, похоже, только усиливало радость Оду. На следующий же день он дал большое интервью на государственном телеканале, расписывая значение будущего космопорта для страны в целом и каждого жителя в отдельности.
    Параллельно Оду занимался еще реформой транспортных тарифов и импортных пошлин, чем заинтересовался еще на Маринтибе, и множеством всего другого. Результат работы над пошлинами вызывал у Оду досаду:
    - Лучше, чем было, но все равно ужасно. Нужен принципиально иной подход. Но маманька уперлась…

    Словом, Оду рожал идеи и делал наброски, а я с двумя "зубрами" возился с формальностями, юридическими тонкостями и прочей, любимой мною (но, все-таки, не в таких объемах!) бюрократической занудью. Вполне честное разделение труда. Поэтому, когда настала полоса визитов иностранных делегаций, приемов дипломатов (знакомство с новым лидером Амой) и высоких представителей столь могущественных межпланетных корпораций, что они своей властью легко могли поспорить с главами правительств, я решил, что у меня, наконец, появился просвет и я могу спокойно заняться своей основной работой. Как я уже упоминал, успевать-то я все успевал, но… Наукой надо заниматься не торопясь, вдумчиво. Чтобы можно было спокойно обдумать и условия эксперимента (сами идеи возникают независимо от местоположения, хоть на заседании правительства, хоть в постели с Оду), и провести его, смакуя каждое действие. Насладиться процессом. А то в последнее время я все делал в лабораториях очень быстро. Почти не получая удовольствия, только удовлетворение от результата. Как если бы мне предложили изысканное меню, которое я вынужден поглощать в режиме гепарда.
    Я уже предвкушал, как спокойно проведу одно маленькое, но очень интересное исследование. Но забыл, что на всех планах, связанных со спокойствием и неторопливостью, можно с уверенностью ставить жирный крест, если они хоть каким-то боком зависят от Оду. А от него, к счастью или к сожалению, зависели практически все мои планы. И он в очередной раз меня обломал, заявив, что мне надо присутствовать на каком-то приеме. Я во все протокольные тонкости так и не въехал, но, по-видимому, это было нечто очень крутое, и требовалось присутствие всей верхушки. Я посетил, давясь от скуки, пару-тройку таких "вечеринок", где играл роль шикарной детали интерьера.
    Но приемы и встречи не прекращались, и мне надо было в них зачем-то участвовать. Вскоре Оду снизошел до пояснений и заданий: побеседовать с тем-то и с тем-то (не всегда с иностранцами, иногда с нашими крупными бизнесменами или с кем-то из элиты), коснуться тех или иных тем… Ни о каких переговорах, даже предварительных, речь не шла. Мне это было нетрудно. Я могу трепаться почти с кем угодно и почти о чем угодно, причем на языке (не только в смысле иностранном, последнее-то ясно!) собеседника. Поддерживать тему, о которой имею весьма смутное представление – но, в процессе беседы, начинаю даже чуть лучше понимать и адекватно реагировать репликами. Забавная такая игра, мне не скучно. И так чирикать я могу неопределенно долгое время, даже когда сил просто встать нет. А вот языком молоть – пожалуйста! Просто времени жалко.
    Эта моя загрузка по линии дипломатического трепа шла по полной. Вообще-то, дипломатия и серьезные контракты – в ведомстве Оду. Хотя, я проверил, бывали разные Первые и Вторые. Иногда деятельность МИДа полностью курировалась Вторым. Вообще, полномочия Консулов (кроме очень узкого круга вопросов, за которые всегда отвечает Первый) четко не прописаны. Все зависит от их договоренности между собой, их образования, склонностей. Так что придраться мне было не к чему. Но, через некоторое время, подобная ситуация стала меня напрягать: от меня требовалось "заговорить", очаровать и "тепленьким" отдать Оду на дальнейшую обработку. Было в этой роли что-то… некрасивое. Я чувствовал себя проституткой, непристойными жестами зазывающей прохожих у дверей борделя. В конце концов, я не выдержал и прямо сказал об этом Оду. Нарушив правило, что "о работе только на работе".
    - Прости, но я не могу больше заниматься обаиванием нужных людей. Чувствую себя шлюхой.
    - Не шлюхой, Хеме. Гетерой, гейшей.
    - Без разницы.
    - Я не сказал: меретрикой, - голос Оду стал очень твердым. Мне была знакома эта интонация: так Оду говорит со мной, когда считает, что я слишком нервничаю, а он хочет, чтобы я собрался и полностью воспринял информацию. – Надеюсь, не тебе объяснять разницу между гейшей и проституткой.
    - Все-таки объясни. А то я что-то не въезжаю.
    - Хорошо, - мой друг несколько деланно вздохнул, - объясняю. Гейша продает не тело, а общение. Знания, интеллект, обаяние. Красоту, изящество. А ты всем этим обладаешь в полной мере. Ты – идеальная гейша.
    - Спасибо на добром слове. Но мне почему-то казалось, что у меня другая профессия.
    - А дар! В общем, без шуток: ты можешь служить прекрасной витриной. Живой демонстрацией достижений Амой. Подумай: страна, у которой такой Второй Консул! Прекрасный менеджер, при этом – ученый с мировым именем, и имя это заработано научными открытиями. Блестящий эрудит, знающий и искусство, и историю. Потрясающий красавец. Обаятельный и внимательный собеседник, никакого чванства. Эмоциональный и искренний в своих проявлениях.
    - Что?!
    - Я же наблюдал, как ты ведешь разговор. Ты искренне заинтересован в собеседнике. Да, знаю, интерес поверхностный. Но как смотрится! И ты очень артистичен.
    - Кто бы говорил!
    - Я – лицедей, а ты – артист. Разницу чувствуешь? Словом, ты – прекрасный пример того, что может Амой. Ты практически точно вписываешься в понятие идеала. Людям, с которыми ты говоришь, все равно как тебя назвать: человек, блонди, биоробот… Все равно – воплощение людской мечты об идеале.
    - Ага. Идеал. Безупречный во всем. И все они такие наивные, ничего не слышали. А куда же деть наш с тобой роман? И прочие мои похождения, о которых никто не забывает?
    - А туда же. Много великих людей, гордости человечества, были геями. А сексуальная активность – хороший признак. Один из неофициальных подвигов Геракла – перетрахать пятьдесят девственниц за одну ночь. Мальчиками он тоже, если мне не изменяет память, интересовался. А твоя сексуальная привлекательность – ты же не будешь спорить, что она есть объективно – усиливает твое обаяние. Ты совершенен. Хеме, это правда: ты – совершенство.
    - Вот бы учитель Феона – ну, моего учителя - порадовался, слушая тебя! В общем, понятно. У меня еще одна должность: гейша Амой. Требую прибавку к жалованию!
    Я смирился: гейша так гейша. Но этот разговор оставил неприятный осадок. "Оду знает, что я не настолько туп, чтобы мне надо было объяснять все долго и на пальцах. Так зачем он так обстоятельно перечислял мне мои же достоинства? С явным удовольствием. Неужели лишь для того, чтобы мне польстить? Вряд ли. Тогда для чего? Нашел повод сказать о своем восхищении мною? Приятно, ох как приятно! Но… Он назвал меня совершенством. Искренне. Значит, я для него – совершенство? Но совершенством можно восхищаться, перед ним можно преклоняться – вот только любить его нельзя. По определению. Значит ли это, что Оду меня не любит? А для меня это важно? Сам-то я Оду, наверное, люблю. Во всяком случае, тот комплекс эмоций, переживаний, которые он вызывает во мне, больше всего похожи именно на то, что принято называть любовью. И если раньше, года два-три назад, у меня были сомнения, что испытываемые мной чувства не более чем наряженное затянувшееся желание физической близости, расцвеченное симпатией, интересом и тем, что называется дружбой, то теперь эти сомнения отпали. Именно потому, что, как тонко заметил один из участников подслушанного мною разговора, обычно мои романы много короче. Те, в основе которых – физическое желание.
    Что же мне надо? Взаимность? Да, конечно. Вопрос в том, что под ней подразумевать. Чувства, испытываемые кем-то по моему поводу, для меня закрыты. Я не знаю и по определению не могу знать, кто что чувствует. Мне известны действия, поступки, поведение. То, что я могу наблюдать. И от Оду мне нужно, по сути, не чтобы он меня любил, а чтобы вел себя по отношению ко мне так, как мне того хочется. Проводил со мной время, был снисходителен к моим недостаткам, делал то, что хочу я или предлагал мне совместные действия, которые меня тоже устраивают. Занимался со мной любовью. То есть, вел себя по отношению ко мне так, как я хочу вести себя по отношению к нему. Я – потому что его люблю. Он – все равно почему, лишь бы так. Очень эгоистичная позиция, но я всегда знал, что я эгоист. И Оду, в большинстве случаев, ведет себя именно так, как я (мысленно) от него требую. И нашими отношениями я доволен. Чего же мне еще надо? Знания, что я для него столь же значим, что и он для меня? Не только количественно, но и качественно? Что он испытывает ко мне точно такой же комплекс эмоций, переживаний etc.? Является неким зеркалом? Что мне даст это знание? Удовлетворенное тщеславие? Уверенность? Почему сама мысль, что Оду может меня не любить, так меня расстроила? Выбила, можно сказать, из колеи? Ведь от моего знания его поведение не изменится. И так же будет вызывать то восхищение, то недовольство, то злость, то восторг, то иронию. Он говорил и будет, наверное, говорить о том, что любит меня, и у меня нет оснований ему верить или не верить, ибо проверить я все равно не смогу. Он волнуется за меня, старается по мере сил помочь? Да. Он способен полностью игнорировать мои желания, опираясь на свой личный интерес? Да. И что из этого? Я, по сути, веду себя точно так же".
    Чем больше я размышлял, тем больше запутывался. Со мной всегда так: одна мысль влечет за собой другие, появляются развилки и дополнения, я в них путаюсь и тону. Казалось бы, дисциплина мысли, необходимая для научной работы, должна была мне помочь – ан нет! Логические построения при разрабатывании научной гипотезы – одно, а тогда речь идет о столь иррациональной области, как чувства – совсем другое. Так я ничего и не понял, ни к каким выводам не пришел. Но решил, по мере возможности, себя обезопасить. То есть, демонстрировать свое несовершенство. Это вовсе не значит, что я собрался выставить себя перед Оду в заведомо неприглядном свете, намеренно совершив какую-нибудь глупость или бестактность, или, на худой конец, "допустить" ошибку в работе. Я, все-таки, хотел нравиться Оду, и в том числе тем, что сам считаю своими достоинствами. А вот что касается недостатков… Почему бы время от времени их не проявлять? Мы же, что называется, свои люди.

    Подходящий случай появился через несколько дней. У меня были довольно серьезные неприятности на работе. Я имею в виду – основной. Не катастрофа, но… Очень неприятно. Большая серия опытов не дала ожидаемого результата. Теперь мне предстояло разбираться, в чем причина: в изначально порочной идее (которая мне очень нравилась) или в структуре эксперимента (что предпочтительнее). Но в любом случае – мой, и только мой прокол. Три месяца работы, силы, немалые деньги – все пошло прахом. Я был очень расстроен. И, в отличие от других подобных случаев, не стал скрывать этого от Оду. Более того, когда вечером он зашел ко мне, то я совершенно искренне поделился с ним моими проблемами. Несколько более эмоционально, чем делаю это обычно. Я специально ничего не разыгрывал, просто сделал то, чего обычно себе не позволяю – полностью отпустил себя.
    Я рассказывал, злился, кричал, метался по комнате, и чем больше я (совершенно искренне, между прочим) предавался отчаянию, тем кошмарнее мне представлялась ситуация. Неприятность, пусть и значительная, разрослась в моих глазах (и в моих речах) до уровня катастрофы. Я ничего не знаю и не понимаю в генетике, я бездарь и косорукий придурок, теперь меня выгонят из завлабов и конечно не позволят руководить институтом, это позор, хоть и заслуженный. Это была одна тема. Параллельно которой шла другая, вообще говоря, первой противоречащая. Но что вы хотите от аффективной логики? Такого не могло, просто не могло бы произойти, если бы я имел возможность работать в нормальных условиях, а не в этой дикой суете. Я же предупреждал Оду, что ничего хорошего из моего консульства не выйдет. И вот теперь, благодаря ему, я запорол важный проект (на самом деле, не столь важный, но в тот момент мне казалось, что именно к этой работе я шел все жизнь), выставил себя недоумком, несомненно потеряю уважение коллег. Моя научная карьера накрылась тем самым органом, окончательно и бесповоротно. Теперь в науке я – полный ноль. И мне остаются сомнительные лавры гейши Амой, экзотического украшения при харизматическом Первом Консуле. Моя жизнь загублена.
    Естественно, все это высказывалось не столь последовательно. Каким-то краем сознания я с удивлением и отстраненным интересом наблюдал за тем, что творю, замечая слабость аргументов и несправедливость обвинений, не говоря уже о крайне неконструктивном подходе к проблеме и полной неэстетичности и фраз, и действий. И четко осознавал, что могу прекратить все в один момент, просто выключить этот безумный фонтан. Но идти вразнос и нести всю эту околесицу было очень приятно. Я честно забыл, что сам запланировал весь этот спектакль и для чего мне это надо. Я страдал и наслаждался процессом. Пока наконец не устал. Просто физически устал бегать и кричать.
    Надо признаться, Оду мужественно снес все это безобразие. Его попытки в самом начале успокоить меня, равно как и предложения взглянуть на ситуацию трезво, без эмоций, естественно, только подливали масла в огонь. А устало-снисходительная улыбка над бокалом вина бесила. Он это понял и спокойно ждал, когда я наконец выдохнусь. Даже честно старался не морщиться от сигарного дыма. А когда я в изнеможении упал в кресло, тихо подошел ко мне и отвел с лица волосы. Бережным жестом, в котором не было ничего соблазняющего. Просто он хотел видеть мои глаза.
    - Что, все в самом деле так безнадежно?
    Я устало кивнул. Лицо его выглядело озабоченным. Честно говоря, я думал (не надеялся, не рассчитывал, а просто предполагал), что мой друг сейчас спросит, что можно сделать и требуется ли его помощь. И мне стало стыдно. Не то, что он видел меня в таком состоянии полного раздрызга (еще и не такое видел!), а что устроил истерику на ровном месте, и, хуже того, вполне сознательную. Словно ставил на нем эксперимент: и как ты отреагируешь? Но Оду опять меня удивил.
    - Знаешь, - сказал он, - Кайру сегодня устраивает вечеринку. Мы оба приглашены, – я кивнул, вспомнив, что приглашение действительно было. Но идти туда я не собирался: компания там обычно подбирается скучная. – Пошли, развеемся.
    - И кого же мне там надо очаровать? – спросил я не без вызова.
    - Кого захочется. Да не волнуйся, никаких заданий. Просто отдохнем, потусуемся…
    Ну конечно, тусовка для Оду – вид отдыха. Что нельзя сказать обо мне. Но, с другой стороны, я совершенно не представлял, что мне сейчас делать после моего идиотского спектакля. Так что, почему бы и нет? К тому же я чувствовал себя совершенно выпотрошенным, но, как ни странно, совсем не плохо. Словно, выпотрошив, меня вслед за этим прополоскали изнутри из брандспойта. Интересно, никакие специальные психотехники, никакая медитация не дают такого цельного эффекта. Словом, Оду подождал, пока я переоденусь и вообще приведу себя в порядок – и мы пошли.
    А вечеринка была очень даже ничего. Оказалось, что если мозги отключены по приказу, то точно так же и включаются. А я подобного приказа не давал. И переключившись, в силу внешних обстоятельств, с неприятных переживаний на приятные, легко и непринужденно веселился. Смеялся, пил, громко аплодировал шоу, которое в другое время счел был скучным и пошлым, рассказывал анекдоты… Даже разрешил кому-то меня немного полапать. Пил я довольно много, причем на голодный желудок, но пьяным себя не чувствовал. Когда мы возвращались, Оду вдруг спросил:
    - Тебя проводить?
    - Разумеется, - кивнул я, удивляясь про себя такой формулировке. Меня что, опекать надо, сам до дома не доберусь?
    - Как ты себя чувствуешь? – Это уже у меня. – С тобой все в порядке?
    - А что?
    - Уж больно ты веселый. Не к добру это. Ты сегодня просто блистал. Подозреваю, что теперь Кайру будет приглашать тебя регулярно. Ты так оживил сегодняшнее общество…
    - Если Кайру будет приглашать, то действительно – не к добру. А что, я опять вел себя неприлично?
    - Отнюдь. Просто необычно.
    Ну да, сегодня я выглядел очаровательным (возможно) безмозглым болваном. Но в этом тоже что-то было… И тут я понял, что больше просто не могу терпеть. Когда Оду рядом, так близко.
    - Чего там необычного! Я два часа думаю только об одном: как бы тебя поцеловать.
    И я тут же осуществил свое намерение. Но, если быть совсем точным, я помню лишь, как стремительно обнял Оду и коснулся своими губами его. Потому что в себя я пришел, только когда Оду был полностью раздет, а я, стоя на коленях, прижимался лицом к его серебряной сказке. Я тоже оказался раздетым. Это Оду постарался, или я сам, или мы оба? А ведь надето на нас было… Да.
    Блаженство, испытываемое мной от щекочущего прикосновения нежных волосков, было нарушено Оду. Точнее, его членом, отчетливо давящим мне на шею. Аккурат в районе glomus caroticum. Я вывернул голову, придержав рукой дрогнувший под ней шелковый ствол, и припал губами к горячей головке. Именно припал, это не было ни прикосновением, ни поцелуем. И только потом, насладившись неподвижным трепетом упругой плоти, поцеловал. И тут же начал сосать, жадно, неистово, почти захлебываясь собственной слюной. Оду тоже опустился на колени, и мне пришлось лечь, чтобы не отпускать его. Тогда он лег рядом, сжимая мои ягодицы, и внезапно, без предупреждения, взял целиком мой член в свой рот. У меня искры перед глазами заплясали. И я тут же начал усердно помогать. Видимо, слишком усердно, и Оду меня слегка притормозил. Обычно наш темп совпадает, но изредка Оду чуть торопится. И то, что сейчас, с его точки зрения, торопился я… Осознание этого факта окончательно вернуло мои мозги в изначальное, то есть рабочее, состояние. Я признал, что был неправ, и, перестав дергаться, начал выводить языком узоры на члене Оду. Он издал звук, обозначающий согласие. Теперь я никуда не торопился, и мы растягивали удовольствие долго, упоительно (прошу прощения за возможный каламбур) долго, почти до грани с мукой. И одновременно кончили, судорожно глотая, крича, хохоча и отплевываясь. А потом я, дрожа, ухватил лежавший на диване плед, и мы, уже отдышавшись, сосредоточенно слизывали друг с друга наши общие брызги. Продолжили мы уже в спальне. Мягкий ковер – хорошо, но правильная постель все-таки удобнее.
    Утро было солнечным, и, за завтраком, я любовался Оду. Просто глаз не мог оторвать от него. Такого же сияющего, чистого и радостного, как это утро (знаю, что банальность, но думалось именно так). Я приучил Оду завтракать в халате, а одеваться уже потом. Сам с собой он, может, и поступал по-другому, но когда мы были вместе… А Оду в халате, открывающем шею и грудь – это зрелище восхитительное. Он, со своей стороны, тоже любовался, но, как следовало из его реплики, не мной, а игрой света на посуде, фруктах и скатерти.
    - Какая красивая солнечная картинка! – Оду кивнул на стол. – Прямо из рекламного ролика на тему семейной идиллии. Ну, знаешь: счастливая семья, веселые дети.
    - Только детей нам не хватает, - фыркнул я.
    И тут же представил себе сценку: Оду в белом свитере, с короткой стрижкой, читает газету, откинувшись в шезлонге; рядом я в кокетливом передничке, с волосами, заплетенными в две косы, хлопочу у стола; а вокруг с веселыми воплями носятся трое ребятишек. Это было так смешно, что я расхохотался.
    - Что? – Оду посмотрел на меня с некоторым опасением.
    - Я… представил себе… - давясь от хохота, с трудом произнес я.
    Оду, по-видимому, словил мою галлюцинацию, потому что тоже расхохотался. Так сильно, что даже чашечку с кофе отставил, дабы не расплескать. Когда мы, отсмеявшись, продолжили трапезу, мой друг вдруг очень серьезно произнес:
    - Хеме, я очень надеюсь, что твоя скрупулезная педантичность и стремление делать все lege artis имеет разумные пределы. Пожалуйста, в следующий раз, когда тебе нужно будет время для твоих занятий, скажи мне, чтобы я отпустил тебя на два-три дня. Право же, никакой правильно написанный параграф закона не стоит нарушенного эксперимента. Твоего. Прости, я должен был сам догадаться.
    - О чем?
    - Что ты добросовестно будешь корпеть над бумагами, отдавая им все силы, старательный ты мой. – Тут Оду был прав. Я не мог уйти из консульского кабинета, не завершив полностью все дела. Потому как это – работа. А наука – так это мое личное, для удовольствия. А дело – прежде всего. Глупо, конечно, сам знаю. – Так что просто предупреди, ладно?
    - Договорились.
    Я был смущен теми выводами, которые Оду сделал из моих вчерашних воплей. Теперь он еще и чувствует себя виноватым. Хотя возможность время от времени запираться у себя, мне понравилась. Интересно, а почему я сам Оду об этом попросить не догадался?

  13. #13
    Увы, я не припомню даже дня,
    Когда б я мог себе принадлежать.

    Приближался долгожданный день – открытие нового космопорта. Из которого Оду конечно же собирался сделать грандиозное шоу. С собой в главной роли, разумеется. Это был прекрасный повод показать себя народу, и Оду задумал такой сценарий: в космопорт должно ехать правительство в полном составе. Мог бы – и маманьку вытянул, честное слово! Торжественное перерезание ленточки, речи под камеры, осмотр всего здания (и подробный репортаж о нем) и прочее, после чего правительство торжественно следует к себе по столичным улицам в открытых машинах, принимая восторг растроганной толпы.
    Сами мы с Оду там уже были, вместе с архитекторами, приемной комиссией и спонсорами. А до этого мой друг, естественно, там не раз появлялся, лично наблюдая за ходом работ и сроками (в которые – невозможно поверить! – строители уложились). Я уж не говорю, что последние две недели наша пресс-служба занималась только космопортом: передачи о современной архитектуре, о туризме, немного из истории нашего флота… И, конечно, о Первом Консуле и новом правительстве, озабоченном благом народа и процветания страны. Вообще говоря, очень грамотная артподготовка, почти без пережимов. Наш правительственный визит с комиссией, подтвердившей, что "все в ажуре", был за неделю до официального открытия, подготовка к которому меня интересовала мало, так что я с чистой совестью свалил к себе и работал.
    Накануне мне, правда, пришлось побывать и "наверху", и, зайдя к Оду, я на пороге его кабинета столкнулся нашим новым начальником СБ. Он вылетел весь красный, лишь машинально кивнув мне, что могло свидетельствовать только об одном: он ничего вокруг не видел и меня не узнал – между нами были принято несколько более чопорное поведение.
    - Что случилось? – поинтересовался я. – Паламед выскочил как ошпаренный.
    - Рабочие моменты, - усмехнулся Оду.
    Он был почти невнимателен к тому вопросу, по которому я к нему пришел, и я его понимал: он весь был в нетерпеливом предвкушении завтрашней церемонии. Еще бы!
    Все проходило так, как и намечалось. Было когда-то выражение: "как по маслу". Солнечная (уж позаботились!) погода, толпы журналистов, все правительство, цвет бизнеса… Чертенята в глазах Оду, речь которого, посвященная перспективам развития Амой, была тут же откомментирована десятками политических аналитиков во всем мире… Непременное распитие настоящего шампанского (за такие представительские расходы Минфин был готов снять с Оду голову)… Торжественный проезд нашего кортежа по улицам, заполненным и впрямь очень оживленной и разношерстной толпой, ничуть не напоминающей срежиссировнную массовку… Впрочем, последнее объяснимо: "простые" да и не очень люди могли наблюдать небывалое до сей поры зрелище – элиту, так сказать, вживую. Среди любопытствующих я даже заметил нескольких монгрелов. Ну да, тоже люди, можно сказать. Не граждане, конечно, но ведь живут же здесь. Всем охота поглазеть. Народ был настроен весьма доброжелательно. Я, признаться, опасался каких-нибудь оскорбительных выкриков или тухлых яиц – но, похоже, пропаганда Оду сделала свое дело. Да и полиция вкупе с ведомством Паламеда наверняка расстарались, придержав до окончания торжеств известных смутьянов и просто хулиганов. Цветов нам, естественно, не кидали – такое дорогое удовольствие могли себе позволить лишь очень богатые граждане – но пестрыми флажками махали. Полицейские вели себя корректно и очень мягко, почти любовно сдерживали особо восторженных или истеричных зрителей, рвущихся дотронуться хотя бы до машин, везущих живых богов.
    Оду, роскошный лимузин которого ехал впереди, сразу за полицейской машиной, стоял, позволяя всем желающим его разглядеть. Он и впрямь был подобен божеству, сияющему, властному и милостивому. И ведь без солнечных очков обошелся! Мой лимузин следовал за Оду, и я тоже стоял, страдая, в отличие от моего друга, от сияющего солнца. Я пытался не щуриться, мысленно благословляя тот день, когда окончательно выбрал для себя свою фирменную прическу. Но все равно какие-то левые блики лезли в глаза. Левые? Почему справа, я ту сторону вообще сейчас не вижу! Тело среагировало быстрее, чем я смог сообразить, что происходит. Я упал на пол, успев в падении крикнуть: "Оду, ложись!" и услышал звук выстрелов раньше, чем включил защитное поле лимузина. Когда поднялся и сел, еще несколько мгновений слышались выстрелы, но пули попадали в защитное поле. Оду тоже сидел, с гордой и невозмутимой спиной.
    Кортеж остановился. Завыли сирены, откуда ни возьмись появилась масса полицейских и спецназа, окруживших наши машины и рассыпающихся по улице. Послышались крики: истеричные толпы и резкие – полиции. По приказу Оду кортеж, с защитными полями, но с открытым верхом, так же медленно продолжал свой путь. Оду вновь встал, демонстрируя, что с ним ничего не случилось. Я, по его примеру, тоже. Все произошло слишком быстро, чтобы я успел испугаться. А теперь был занят тем, чтобы последние пятнадцать минут пути ровно стоять (ногу-то я все-таки слегка ушиб) и вежливо улыбаться. По машинами был передан приказ Оду всему кабинету собраться у него по прибытии, а журналистов пригласить для комментария. Тех, конечно, что не бросились сломя голову, невзирая на сопротивление полиции, к себе или к ближайшему месту, откуда можно было бы сообщить о столь потрясающем событии (все частоты, кроме правительственной, и все выходы в сеть были, естественно, тут же заблокированы).
    Когда мы собрались у Оду, встрепанного, но очень бодрого, с все теми же чертенятами в глазах, то он церемонно попросил у всех присутствующих прощения за происшедший инцидент и тот риск, которому, не желая того, нас подверг. Тут же добавив, что никто не пострадал, не считая нескольких ушибов и одного сломанного ребра среди зрителей, полученных в образовавшейся давке. И срезанного срикошетившей пулей уха одного из переодетых в гражданское спецназовцев. Недовольное ворчание пары немолодых министров, явно еще не пришедших в себя после шока, разбилось о его мягкую отеческую улыбку. После чего Оду, сообщив, что, по вполне понятным причинам, праздничный банкет отменяется, о чем необходимо – взгляд в сторону секретаря – оповестить приглашенных, отпустил всех, попросив остаться пресс-секретаря, руководителя комитета по связям с общественностью, Паламеда и меня. Первых двух он отпустил тоже почти сразу, распорядившись дать по всем каналам информацию и репортаж о покушении без комментариев и собрать журналистов через час на пресс-конференцию, которую он намерен дать.
    Только оставшись втроем, мы смогли, наконец, сесть. Бедная моя нога! Ну как можно быть таким неловким: успеть спрятаться от пуль и при этом удариться коленкой!
    - Простите еще раз, Паламед, - обратился Оду к начальнику СБ. Тот был белым, как мел или бумага, и глаза у него были совершенно безумными. – Я виноват. Всегда надо доверять профессионалам.
    - Это моя вина…
    - Нет. Только моя. И, надеюсь, никто из ваших людей, равно как и полиции, не пострадает. Паламед, - пояснил мне Оду, - был категорически против, чтобы кортеж шел без защиты. Даже грозился подать в отставку, - усмехнулся мой друг, и я понял, что именно после этого разговора спокойнейший как сама вечность Паламед вылетел вчера от Оду не в себе. - Я его смог уговорить. И был неправ. А теперь, - обратился он к слегка ожившему Паламеду, - у вас есть какая-нибудь информация?
    - Стреляли только по машинам Консулов. С третьего этажа жилого дома. Обитатели квартиры сейчас допрашиваются, но скорее, всего, они ни при чем. Ясон! Мы проверили все чердаки, все места поворотов, все офисы. Но обыскать все квартиры – это нереально! И мы не могли поставить полицию у каждой двери в жилые помещения – вы же сами просили, чтобы меры предосторожности были незаметны.
    - Я уже сказал, что ни в чем вас не упрекаю. Верю, что вы сделали все, что могли. И, в конце концов, никто не пострадал. Что еще известно?
    - Ничего. Снайпер ушел через черный ход, бросив оружие. Скорее всего, смешался с толпой. Есть некоторые зацепки, но позвольте о них пока не говорить – они слишком… зыбки.
    - И, все-таки, я надеюсь узнать не только имя преступника (возможно, это меня интересует в последнюю очередь), но кто за этим стоит.
    - Первые предположения…
    - Да?
    - Федерация.
    - Первое и слишком явное. Потому, боюсь, если вы правы, мы ничего не найдем. На самом деле не найдем. Но возможны еще варианты. И иностранные, и местные. Что же касается поисков… - В это время браслет Паламеда засветился.
    - Простите, появились новые данные. Вы позволите мне отойти?
    - Лучше зовите вашего сотрудника сюда.
    Так я познакомился с Ансельмом. Он выглядел много моложе своих лет и, когда он вошел, я подумал, что этот хрупкий изящный блонди с мягкими умными глазами – один из "высоколобых", юный гений из аналитического отдела. Но с первых же слов понял что ошибся. Он сообщил, что исполнитель задержан и сейчас дает показания. Но вряд ли скажет что-нибудь сейчас стоящее: бывший чемпион Амой по стрельбе среди граждан, неудачливый бизнесмен, запутавшийся в карточных долгах. Людей, предложивших ему деньги, он раньше никогда не видел. И так далее. Но, с точки зрения Ансельма, если его расспрашивать правильно, можно что-то и выяснить. Именно этим подчиненные Ансельма сейчас и занимаются. Словом, Ансельм оказался настоящим боевым генералом спецназа, самолично участвовавшим в десятках операций. Как обманчива внешность!
    Когда мы остались одни, я внимательно посмотрел на Оду, ожидая, что он что-нибудь, вообще говоря, скажет. И увидел, что его правая щека перепачкана. Подойдя ближе, я уже приготовился стереть грязь, когда понял, что это царапина.
    - У тебя здесь кровь!
    Оду улыбнулся:
    - Не успел увернуться от пули.
    И вот тут только до меня дошло, насколько все серьезно.
    - Тебя же могли убить, - прошептал я.
    - Нас, - поправил Оду, зачем-то трогая волосы у меня на макушке. – Нас могли убить. Видишь? – он чуть дернул меня за волосы. У тебя прядь срезана.
    И мне, с опозданием почти на час, стало страшно. До этого момента я рассматривал покушение (неудачное ведь!) как неизвестную доселе грань моей работы и, немного, как детектив, разыгрывающийся на моих глазах. Я не чувствовал себя даже его участником!
    - Но за что?
    - Ха! За многое. За то, что мы такие. За то, что мы с тобой делаем. Это же великолепно! Мы все делаем правильно. Настолько правильно и хорошо, так наступаем на хвосты, что наша смерть – единственный способ нас остановить! Как же этого кому-то хочется! Это победа, Хеме! Победа! - Он отпустил наконец мои волосы. Некоторое время смотрел, почти с удивлением, на пустые пальцы. И торжество в его глазах погасло. Сразу, словно выключили лампочку. – Прости, - пробормотал он. – Я не хотел. Не думал. Я не хотел рисковать тобой. Не собирался, Хеме! Ты мне веришь?!
    И тут я понял. Понял, что произошло. Нет, Оду не знал о готовящемся покушении. Но возможность его, в принципе, не исключал. Зная, что слишком многим и на Амой, и за ее пределами его устранение желательно. И решил спровоцировать своих врагов. Поэтому и настаивал на грубейшем нарушении правил безопасности, да еще озаботился, чтобы все об этом знали. Оттого и сиял, как полуденное солнце летом. Просто танцевал от азарта, как породистый конь перед скачкой: клюнут - не клюнут? Как же он любит риск! Так что его извинение перед министрами было не просто вежливостью. Вот чего не учел – так этого того, что я, его же стараниями, покажусь тоже ключевой и, следовательно, подлежащей устранению фигурой. И впрямь можно лопнуть от гордости! Нет, он все-таки сумасшедший! Но ничего этого я говорить, разумеется, не стал. Просто улыбнулся:
    - Конечно. Такой способ избавиться от надоевшего любовника слишком сложен. Но дай, я сотру! – Я намочил салфетку и осторожно обтер его щеку. Но лишенная защитной корочки ранка опять стала сочиться. – Надо остановить кровь. Подожди, сейчас смажу.
    - Ни в коем случае! Можно как-то уменьшить свертываемость?
    - Местно? Можно, разумеется, а зачем?
    - Сейчас будет пресс-конференция. Я думаю, что капли крови будут смотреться выигрышно.
    Да, такая мысль мне в голову не пришла. Актер, одно слово! Я позвонил в лабораторию, и мне вскоре принесли нужный состав. После того, как я смочил им уже вновь подсыхающую царапину, она набухла и кровь тоненькой струйкой красиво потекла к подбородку. Оду, наблюдавший за своим "гримом" в зеркало, был доволен. Потом чуть сильнее растрепал волосы.
    На пресс-конференции я не был. Специально смотрел по телевизору. И восхищался. Получал острое эстетическое удовольствие от очередного спектакля Оду. Первый Консул Амой, еще бледный и растрепанный после злодейского покушения, мужественно превозмогая боль от раны и лишь изредка деликатно промакивая белоснежным платком льющуюся по лицу кровь, спокойно и в то же время очень эмоционально (как у него так получается!) заявлял, что никакие угрозы не заставят правительство свернуть с избранного пути реформ, что враги Амой жестоко просчитались, что показали свое истинное лицо – лицо терроризма, презирающего свободу, демократию и уважение к ценности жизни и человеческой личности… Etc. Да пара уже известных лозунгов. Никаких намеков, кто именно враги и где затаились, Оду не делал. Как я понял, Федерация должна была стать козлом отпущения, если Паламед и Ко никого не найдут. Я не могу передать эффекта от речи Оду. А он был! Даже мне, прекрасно знающему, что почти ничего за его словами не стоит, было захватывающе интересно. Мне зрителю, а не мне - его возлюбленному, не мне - жертве злодеев. Да, да! Как он прав! Какие негодяи! Великолепно!
    Наверное, я все-таки не совсем еще отошел от шока (предполагаю, что он мог быть, хотя ничего не заметил: ну, пульс чуть участился, не более), потому что мне и в голову не пришло возмутиться Оду, который, по сути, развлекаясь и тащась от выброса адреналина, чуть не убил меня. Точнее, чуть не стал виновником моей смерти. Я об этом не думал. А потом было поздно и незачем.

    Это покушение было первым. Потом были еще. С достаточной регулярностью. На Оду, на меня (что реже), на нас обоих. Так что если в течение полугода все было тихо, мы начинали дергаться и гадать, чего стоит ожидать: отравленного вина в приемной у маманьки, бомбы в собственной ванной, взбесившегося робота или отряда вооруженных андроидов, вламывающегося на заседание Кабинета. Правда, такой экзотики мы пока, к счастью, не удостоились. То ли оттого, что первое, самое простое и самое близкое к успешному покушение прошло столь безболезненно и, позволю сказать, легко, убедило нас в своей удачливости; то ли оттого, что трудно всерьез поверить в возможность собственной смерти — но только мы относились к покушениям как-то очень по-будничному. Мы (я, во всяком случае) воспринимали их как данность, действительно как еще один аспект работы, сопряженный с правилами техники безопасности. Для меня даже более интересный, чем многие официальные мероприятия. Что уж говорить об Оду! Он им (покушениям, я имею виду), вообще, по-моему, только радовался. Не только как дополнительному развлечению, возможности словить лишнюю порцию адреналина, а заодно и поиграть при помощи Паламеда и Ансельма в сыщиков, но и как к очередному подтверждению своей значимости и незаменимости. Потому что почти все, нами задуманное, удавалось. Хотя, конечно, куда медленнее, чем хотелось.
    Мы действительно стало "мы". Мы двое, практически одно целое - и команда единомышленников. Одно целое - это конечно, со стороны, та самая "единая команда", о которой толковал Оду, уговаривая меня согласиться с уже на самом деле принятым решением. И касалось это только нашей общей работы. Между собой мы, естественно, спорили. И довольно быстро пришли к общей схеме и окончательному разделению зон ответственности в наших общих действиях. Оду сообщал мне, что хочет сделать и что получить на выходе, я изучал проблему и представлял некий черновой вариант с указанием возможных проблем (иногда оказывалось, что, по моим расчетам, браться за такое сейчас нереально), мы вместе смотрели и решали, стоит ли сейчас приниматься именно за это (мой голос был совещательным), после чего я организовывал работу по подготовке документов, а Оду разбирался с оппозицией, прессой и прочим. Совсем как в школе, когда мы развлекались, изводя взрослых. По сути, мы и сейчас делали то же самое, нашими противниками внутри страны были именно взрослые: немолодые, опытные, самоуверенные и консервативные. Как среди элиты, так и среди высокопоставленных граждан. Правда, насчет самоуверенности... Команда молодых нахалов здесь очень могла поспорить со старшим поколением.
    Может, именно перенесенный из детства вместе с принципом взаимодействия азарт и помогал мне рассматривать, при всей серьезности моего отношения к делу, нашу с Оду работу как своего рода игру. Нормальная, вообще говоря, защитная реакция, иначе бы я просто свихнулся. Потому что когда, временами, я вдруг со всей ясностью понимал, что от того, что мы придумываем и делаем, зависит (напрямую!) судьба государства, что любая ошибка может привести к катастрофическим (не для меня, для страны!) последствиям, мне становилось дурно. В прямом смысле слова. А так — мы со старым школьным другом придумываем интересную игру. Вполне можно жить. Одна беда: игра занимает слишком много времени, и на нужное остается мало.

    И тем не менее я умудрился, при катастрофической нехватке времени, завести еще один долгоиграющий роман. Очень странный. По-моему, только я умею так вляпываться. Познакомившись с Ансельмом тогда, в день первого покушения, и с тех пор регулярно встречаясь по службе, мы сблизились и постепенно подружились. Хотя близким другом я бы его не назвал. Скорее, очень хорошим приятелем.
    При всей своей интровертированности, я умею не только общаться, но и получать от этого удовольствие. И зачастую случайный собеседник меня заинтересовывает, и весьма. Я не имею в виду влюбленность и прочее. Просто возникшая в разговоре тема мне реально интересна, и ему тоже, и мы "зацепляемся языками", как иронизирует Оду. И после такой увлекательной беседы я никогда не знаю, было все просто совпадением и за два часа мы обсудили все, что могли, или речь идет об "en sympathie d'esprit"****, всегда для меня очень ценном. И при возможности я стремлюсь встретиться и потрепаться еще. Назначаю своего рода "интеллектуальные" свидания. Удача случается примерно в соотношении один к пятнадцати. А я тяну груз появившихся отношений, в которых оказываюсь не заинтересован. Они, конечно же, постепенно вянут и отпадают, заменяясь следующими. Ну не могу же я, в самом деле, сказать тому, кого сам же провоцировал: "Прости, я ошибся, отвали"! Так что с точки зрения обязательств "интеллектуальные" интрижки зачастую требуют от меня больших жертв, чем романтические, где проблем расставания пока (к счастью) не наблюдалось.
    Вот и Ансельм показался мне однажды таким: подходящим собеседником. И на этот раз я не ошибся. У нас оказалось много общего во вкусах: литература, живопись. Приходя друг к другу в гости, мы за чашкой зеленого чая или рюмкой вина (Ансельм пил на удивление мало — я имею ввиду алкоголя) часами рассуждали о поэзии, наперебой читая стихи, или развлекались, "подбирая" к картинам музыку. Иногда, к слову, Ансельм рассказывал какие-то эпизоды из своей весьма бурной жизни. Хорошо рассказывал, образно и с юмором. И я, существо сугубо штатское, кабинетное, по-детски балдел от историй о засадах, захватах, о прыжках с парашютом и без, выстрелах и погонях.
    В тот вечер мы сидели в его уютной маленькой гостиной. Интерьер ее, как впрочем и все, что я видел в этом доме, отличались редкостным и изысканным вкусом и индивидуальностью, что встречается среди элиты не так часто. И этот вкус во многом совпадал с моим. Вот уж никогда бы не подумал, что так может выглядеть жилище военного! Мы пили зеленый чай с неизвестными мне отдушками, рассуждая, кажется, о парнасцах. Что-то в Ансельме показалось мне немного необычным, хотя я не мог (да и, признаться, вовсе не старался) понять, что именно. Пожалуй, он был немного больше обычного возбужден — может, раскрыл что-нибудь у себя на работе, или просто сильно устал. В этом он тоже был похож на меня: когда я сильно устал, не спал ночь, переработался, то к вечеру становлюсь очень оживленным, сыплю оригинальными, но неглубокими идеями. Нечто сродни состоянию маленького ребенка, которого вовремя не уложили спать. Так мы и беседовали, когда Ансельм прервал очередную легкую паузу неожиданно:
    - Рауль, - произнес он как-то очень серьезно и значительно, - у меня к вам разговор. Не о поэзии.
    В таких случаях говорят: "сердце сжалось". Но у меня сжимается не сердце, а желудок. Точнее, появляется мерзкая щекотка в подложечной области. Я испугался, что речь пойдет об Оду, о какой-нибудь очередной его выходке, типа прогулки "с ветерком" на консульском лимузине. История та еще.
    Как-то в середине дня у Оду образовалось окно, и он решил покататься. Ничтоже сумняшеся, спустился в гараж, забрался в тот свой лимузин, который водит андроид, благополучно отключил бортовой компьютер и рванул по закрытому военному шоссе. Не удосужившись разобраться в особенностях машины, не рассчитанной на ручное управление человеком. А там все по-другому, нет механического рычага тормоза. А Оду перед прогулкой еще и отключил свой браслет, чтобы не мешали. Разумеется, полностью он не отключается, экстренная связь со Вторым, начальниками СБ и Генштаба сохраняется, равно как и с маманькой. Только эта связь - экстренная, дублируется и, разумеется, все переговоры маманька слышит. Словом, когда выяснилось (очень быстро), что Первый Консул летит по шоссе на машине без тормозов, да еще на водительском сиденье, подушками безопасности не оборудованном, СБ встала на уши. Шоссе срочно полностью очистили, а Паламед лично на вертолете отправился на перехват. Нет, все обошлось, разумеется. Когда машина остановилась, Консула благополучно загрузили в вертолет и отвезли в Эос. Оду потом со смехом мне рассказывал, что вконец обозленный Паламед, которого общение с Оду научило менять не только цвет лица, но и интонации, вполне серьезно пообещал, что в следующий раз обязательно возьмет с собой журналистов, дабы репортаж об операции по спасению Первого Консула Амой могли посмотреть все желающие. Угроза предстать в роли глупого котенка, залезшего на дерево, с которого не может слезть, Оду впечатлила.
    Я вообще узнал обо всем этом post factum, и мне оставалось только в очередной раз сообщить моему другу, что он редкостный придурок. И сейчас, глядя на Ансельма, я ожидал другой схожей истории и просьбы по-дружески вправить Оду мозги. Так что покорно кивнул:
    - Слушаю.
    - Точнее, просьба. Только обещайте...
    - Ее выполнить?
    Ансельм отрицательно покачал головой:
    - Выслушать.
    - Разумеется.
    - Хорошо. Я хочу вам сказать... Черт! Да что же это! – воскликнул он в сердцах. Затем очень ровно сел на диване, почти отвернувшись от меня. Я, признаться, был заинтригован. - Все-таки скажу, - пробормотал он, - я хотел сказать... - И вдруг монотонным, лишенным всякого выражения, голосом, глядя в пол: - Я люблю вас, Рауль. Давно. С тех пор, как увидел впервые. На какой-то вечеринке, куда вас, судя по всему, затащил Ясон. Это было лет пять назад, вы еще не были Консулами. Вы этого не помните, и меня наверняка не заметили, народу было много. Я не мог оторвать от вас глаз весь вечер. И тогда, не знаю как, но понял сразу три вещи: что мы с вами во многом похожи, что я вас люблю, и что моя любовь безнадежна, потому что вы тоже глубоко влюблены, и столь же безнадежно, как и я. Во всяком случае, тогда вы были в этом уверены, а я же чувствовал ваше состояние. И я не стал ни с вами знакомиться, ни пытаться что-то о вас узнать, хотя, разумеется, мог. Я оставил эту любовь в себе и для себя. Редко, очень редко, но я встречался с вами. Случайно. Точнее, мог вас видеть. Вы меня по-прежнему не замечали. Этого было мало, чертовски мало, но... В конце концов я привык, смирился, и боль, когда я думал о вас, постепенно притупилась и даже приобрела странную сладость... А потом вы стали Вторым, и я видел вас чаще, и почти сразу узнал, что ваша любовь, в отличие от моей, взаимна. Я самого начала понял, что ваша с Ясоном связь - не ход, придуманный ловким имиджмейкером. Это было мучительно - видеть вас так часто, понимать, что вы так близко. И я подумал: почему бы мне не повторить вас? Вы же дружили с Ясоном, когда считали, что ваши чувства безответны. Дружба - это не то, чего я в идеале желал, но все-таки лучше, чем ничего. И мне это удалось: заинтересовать вас, подружиться с вами. А оказалось, что это еще мучительнее.
    Я был совершенно растерян. Смешно сказать, но я прежде ни разу не оказывался в подобных ситуациях и совершенно не понимал, что делать. Мне никогда не признавались в любви. Разве что Оду, но это совсем другое. Нет, разумеется, я не раз слышал: "Рауль, я люблю вас", но это было только галантным переводом: "Парень, ты соблазнителен, не трахнуться ли нам?", и другие интерпретации исключались. А тут...
    Слова ли Ансельма на меня так повлияли, или по другой причине, но я невольно спроецировал то, что он говорил, на себя. Вспомнил, каким я был, и что со мной происходило тогда, пять лет назад, когда Ансельм впервые меня увидел. Свою радость, смешанную с тоской от сознания того, что Оду есть в моей жизни, постоянное напряжение, всплески отчаяния, мучительное желание при одном взгляде на Оду или даже при мысли о нем... Тягостные, признаться, воспоминания. Это притом, что тогда у меня была если не уверенность, то надежда на взаимность. Мне стало жаль Ансельма. Но чем я мог помочь? Если он попросит прекратить наши встречи, для него, как он сам признался, мучительные, я, разумеется, соглашусь. Но... Я чувствовал себя виноватым перед ним, хотя прекрасно понимал, что никакой реальной вины у меня нет, я ничего не делал для того, чтобы его соблазнить.
    - Я вам очень сочувствую, Ансельм. Это правда. Но я не люблю вас.
    - Я знаю. Не любите и никогда не полюбите.
    - Возможно, не знаю. Мы не вольны в своих чувствах, только в проявлениях. Я не знаю, какие чувства будут владеть мной завтра. Нет, это не обещание.
    - Я понимаю. Поэтому... Я прошу вас: проведите со мной ночь. Пусть даже не ночь, но... займитесь со мной любовью. Что вам стоит! Простите, - окончательно смешался Ансельм, поняв, видимо, что сморозил, в сущности, оскорбительную бестактность, - я имел в виду... Ну, я же вам не противен, правда? - Он решился, наконец, поднять на меня глаза. Выражение которых я не решился бы определить. - И я ведь неплохо выгляжу?
    "Какое “неплохо”! - подумал я. - Великолепно! Ты выглядишь моим ровесником, если не моложе. А ведь, будь мы людьми, ты бы мог быть мне если не отцом (это, все-таки, натяжка), то уж дядей — наверняка".
    И только тут я понял, что было сегодня необычным в Ансельме. Вместо обычных легких драпировок и летящего шарфа на нем был туго облегающий наряд, открывающий шею и верхнюю часть груди. А обычно тщательно уложенные локоны были прелестно растрепаны: дорогой стилист наверняка долго над ними колдовал – вряд ли прислуга Ансельма могла сотворить этот шедевр. И еще: вместо привычного мне парфюма – легкого запаха воды – Ансельм сегодня использовал духи с нежным цветочным ароматом. Он готовился к сегодняшнему разговору (отсюда и легкое то ли напряжение, то ли возбуждение, которые я уловил) и хотел мне понравиться, выглядеть соблазнительным. Это было так трогательно…
    Я подумал, что его легендарная храбрость – истинна. Какую смелость надо иметь, чтобы решиться на подобное признание! И на такую просьбу. Или как отчаяться, дойти до черты, после которой уже все равно. Ставя себя на его место, я понял, что сам бы так не смог. Если бы я был уверен, что я Оду безразличен или (что ничего, в общем-то, не меняло), что я для него только старый и близкий друг, если бы я знал это наверняка, то я вряд ли бы решился "объясняться". Что бы меня остановило? Гордость? Страх отказа, навсегда лишающий меня последней иллюзии? Сознание унизительности самой ситуации? Страх отвержения? Не знаю, но, мне кажется, я бы так не смог. Хотя… Как знать! Если смотреть со стороны, Ансельм, наверное, выглядел достаточно жалко, выпрашивая крохи с чужого стола, но я-то был внутри, и он вызвал у меня не презрение (чего наверняка боялся), а восхищение своим мужеством и огромное (правда!) уважение.
    Разумеется, я должен был сказать ему это, после чего вежливо попрощаться. С тем, чтобы в дальнейшем прекратить наши культурологические посиделки, приглашать к его себе только в большой компании, в ситуации, когда не пригласить невозможно из соображения приличий, и самому бывать у него на тех же условиях. Разумеется. Именно разум говорил мне об этом. Но нечто, чертовски похожее на совесть, вопило, что это жестоко. Ансельм мне был, как я уже говорил, симпатичен. И своим признанием симпатию только усилил (речь идет о его поступке, а не о моем тщеславии). Что мне, жалко, что ли, в самом деле?! К тому же, он был очень недурен собой и наверняка темпераментен, так что предложи он мне как-нибудь перепихнуться, я вряд ли стал бы возражать. То есть, обыкновенный трах – пожалуйста, а когда хорошему человеку хреново – так нет?! А еще, надо заметить, даже Второму Консулу лучше иметь своего человека в высших чинах СБ, чем его же – в качестве оскорбленного врага. А как знать, насколько смиренно Ансельм воспримет мой отказ? Все эти мысли мелькали в моей голове очень быстро, почти одновременно, и я не мог сказать, какая была первой, какая – основной, а какие – своего рода уговариванием самого себя в правильности уже иррационально принятого решения. Так что я улыбнулся и совершенно искренне сказал:
    - Конечно, нет. Я нахожу вас очаровательным.
    В ответ на мое легкое движение в его сторону – скорее, еще только обозначение направления будущего движения – Ансельм схватил мою руку и припал губами к полоске открытой кожи между рукавом и перчаткой. Именно припал, не гладя, не целуя, не лаская – просто надолго замер, сильно прижавшись плотно сжатыми, твердыми и горячими губами. Ни в его жесте, ни в моих ответных ощущениях не было и грана эротичности. И больше всего его поза напоминала позу просителя, целующего руку монарха в знак благодарности за оказанную милость. Мне стало неуютно.
    - Ансельм, - как можно нежнее и соблазнительнее прошептал я, гладя его по голове.
    Хотя, возможно, в этой ласке было нечто покровительственное. Я и впрямь чувствовал себя в тот момент старшим. Более опытным, более мудрым, более взрослым - что мне, вообще-то, не свойственно. И уж точно – более трезвым и владеющим собой. И, окончательно взяв на себя ответственность, на правах старшего отнял руку, поднял его застывшее лицо с полузакрытыми глазами и поцеловал. Мой язык медленно прошелся по его губам, моментально расслабившимся и впустившим его. И тут Ансельм ожил. С полу-стоном полу-всхлипом он обнял меня и стал отвечать мне с такой страстью, какой я, пожалуй, никогда и не встречал. Оторвавшись от моих губ, он принялся целовать мое лицо и шею, пальцы ласкали спину, он все сильнее и сильнее прижимался ко мне, его напряженные чресла с усилием вдавливались в мое бедро. Вскоре он стал уже откровенно тереться, шумно дыша и постанывая. Я подумал, что он сейчас кончит. Он, видимо, подумал также, потому что вдруг резко отстранился.
    - Прости, - хрипло сказал он, стараясь справиться с бьющей его дрожью.
    Все-таки мы не способны окончательно потерять голову, контроль разума остается всегда. Во всяком случае, полностью его игнорировать мне удалось лишь однажды. Но тогда нас было двое.
    - Ну что ты, милый, - я вновь привлек его к себе, целуя во все еще закрытые глаза.
    Ансельм больше был не в состоянии сопротивляться – ни мне, ни себе. Зарывшись лицом мне под волосы где-то у шеи и сильно обхватив меня руками, он почти распластался на мне (хотя я все еще сидел на диване, лишь чуть откинувшись на спинку) и терся уже всем телом: напряженными так, что это было видно через тонкую эластичную ткань, сосками; горячим даже через несколько слоев одежды членом; бедрами. Такая пылкость не могла не заводить. Свободной рукой я чуть сжал его ягодицы. Он еще яростнее прижался ко мне и, жалобно вскрикнув, обмяк. Через несколько мгновений он сел, почти полностью восстановив наше положение в начале разговора. Он был очень бледен, губы запеклись и в одном месте кровоточили. Кусал он их, что ли? Какое-то время он сидел, опустив голову, потом медленно повернул ее и взглянул на меня. Лицо его являло смесь противоречивых чувств: восторга, надежды и страха, почти ужаса. И этот невообразимый коктейль странно гармонизировался томной сладострастной дымкой, плавающей в больших золотистых глазах.
    Я его понимал (или мне кажется, что понимал). Он был смущен. Он опасался, что я шокирован его действиями. Он только что испытал наслаждение, о котором давно грезил. И был растерян и напуган тем, что все закончилось, и по сути он, слишком поторопившись, лишил себя более, возможно, полного удовлетворения. Он просил заняться с ним любовью – я согласился. И хотя я, в сущности, выполнял лишь функцию субстрата, договор был выполнен. Теперь я с чистой совестью мог уйти. Все!
    Но уйти я, конечно же, не мог, хотя, признаться, такая мысль и заглянула в мою голову. Но подобный поступок с моей стороны был бы бесчестным. Подлым. Издевательским. Я позволил Ансельму довериться мне – как возможно было теперь наказать его за эту доверчивость? Он просил ночь любви - ну что же, он ее честно заслужил.
    - Ты такой страстный! – сказал я. – Восхитительный. Но, может быть, мы продолжим в более удобном месте? Например, в спальне.
    Глаза Ансельма радостно засияли (никогда раньше не видел такого: словно далеко в толще воды включили мощный прожектор), но явно боялся поверить.
    - Серьезно? Ты этого хочешь?
    - Конечно, - рассмеялся я. – Каждый имеет право на свою долю счастья. Посмотри, что ты натворил! – И я положил его руку на свой член, весьма бодрый и на прикосновение живо откликнувшийся. – Или прогонишь?
    Ансельм в ответ тоже рассмеялся, сначала несколько нервно, а затем звонко, радостно:
    - Пойдем!
    Спальня Ансельма была чудесна. В оливково-золотистых тонах, украшенная резьбой из светлого дерева с изгибами, подобными арт-нуво, с витражами на окнах в том же духе. Кровать, кстати, была расстелена. "А он оптимист! – подумал я. - И, кажется, имеет на это право".
    - Тебе идет твоя спальня. Такая же очаровательная и изящная, как и ты.
    - Рауль, любовь моя! - Ансельм стоял посреди комнаты, не двигаясь, и смотрел на меня восторженными щенячьими глазами.
    Я подошел ближе, стянул перчатки, провел рукой по шелковым волосам, по гладкой шее, поцеловал. Его тело откликалось на каждое прикосновение, но сам он не делал ни одного движения, только вбирал. Я его понимал, честно говоря. Сам, наверное, вел бы себя так же: не спугнуть удачу, получить все, что можно. Я стал его раздевать, так, как я люблю это делать: медленно, лаская. Погладить каждый палец, пока он одет, и, освободив кисть, гладить ее губами, иногда чуть высовывая язык. Провести рукой по спине (как выгибается, чудо!), слегка прижать через одежду сосок (ну чуть подразнить, прикольно же!), погладить ягодицы (когда еще до них доберемся!), расстегнуть, снять, опять же поглаживая, расстегнуть дальше, полюбопытствовать (только кончиками пальцев, не более), что там внутри. Ансельма, видимо, тоже одолело любопытство, какой я там, под одеждой, и он начал с ней бороться. Весьма успешно. Но когда мой милый генерал был обнажен уже до пояса, и я собрался спуститься ниже, он вдруг покраснел и, тихо, но решительно произнеся: "я сам!", отвернулся. Я сначала поразился столь неожиданному целомудрию. Но потом понял: он стеснялся. Не хотел, чтобы я дотрагивался до мокрого, липкого белья. "Глупенький! – подумал я. - Ты не подозреваешь, как это пикантно!" Но говорить ничего не стал, опасаясь засмущать его еще больше.
    - Я - в душ, - сообщил он, раздевшись и, так и не поворачиваясь ко мне лицом (и прочим), скрылся за дверью.
    Я быстро доразделся, но ждать возвращения хозяина подобно султану, ожидающему одалиску, мне не улыбалось. Найдя на тумбочке заколку (если Ансельм собирается пользоваться моим телом, то могу я воспользоваться его вещами, не правда ли?), убрал волосы (их пришлось сильно стянуть) и отправился вслед за Ансельмом. Ванная была под стать спальне, и тоже в зеленых тонах. Но если спальня вызывала ассоциации с весенним лесом, то в ванную с ее стенами цвета вялой зелени я вошел как в омут. Тихий и спокойный, глубокий. А как с обещанными в старинной пословице чертями? Пока они не наблюдались, но нечто волшебное, несомненно, присутствовало. Ансельм в большой прозрачной шапочке, укрывающей волосы, стоял под сильным душем точно в призрачном коконе, делающем одновременно четкими и зыбкими линии его компактного тела. Скорее воздушный, чем водный дух, легкий сильф. Стоял бы так и любовался. Я немного и полюбовался, но вскоре все-таки, прорвав воздушно-водную пелену, вступил внутрь кокона. Осторожно, откинув голову, чтобы не намочить волосы. Благодаря такому маневру я изогнулся, самыми заинтересованными частями прижавшись сзади к обитающему здесь духу. Вода была очень прохладной. Тоже понятно и знакомо! Мы немного пообнимались, делая вид, что помогаем друг другу быстрее вымыться (или не делая такого вида – какая разница?). Я, разумеется, не мог не проверить, насколько хорошо вымыто то, что так смущало Ансельма. Успел! Хозяин воспринял мои действия более чем благосклонно, но трахаться под душем я сегодня настроен не был. Экзотики мне пока хватило. И вообще я в тот день здорово устал и хотел лечь. Так что вытянул не сопротивляющегося Ансельма в сухое место и оглянулся в поисках полотенец.
    Но наш бравый генерал оказался поклонником прогресса: на нас обрушились струи теплого воздуха. С моей точки зрения, полотенце приятнее. Но это когда тебе надо вытереться. А вот обниматься под воздушным полотенцем куда интереснее, чем под обыкновенным. Теперь я мог рассмотреть Ансельма полностью. Он действительно был, а не только казался миниатюрным (для блонди, разумеется). Но его сухое, гибкое тело, все состоящее из натренированных (но ни коем случае не перекачанных!) мускулов без намека на хоть одну жиринку было потрясающе красивым. Необычно, энергично красивым. Не сообщить Ансельму о своих наблюдениях я, конечно же, не мог. Я вообще люблю говорить комплименты, просто так, без задней мысли. Не лгать, но сообщать собеседнику, что мне в нем нравится. Ансельм комплиментов мне не говорил и вообще почти все время молчал. Оно и понятно: с одной стороны, он был куда больше меня увлечен процессом, а с другой – я бы тоже не знал, что сказать любимому, боясь выглядеть глупо и пошло. Достоинствами Оду я в его присутствии тоже не восхищаюсь и пожалуй реже, чем стоило бы, говорю, что в нем красивого и замечательного. Вот язвить - это я всегда за. Почему, интересно?
    Обниматься под струями воздуха было здорово, но еще лучше было гладить. Кожа, высыхая, все время менялась, и тело, казалось, ускользало, исчезало вместе с водой, постоянно трансформируясь. А воздух гладил Ансельма со всех сторон, был более расторопным и удачливыми соперником, получая все сразу, не давая мне ощутить плоть любовника, тонким упругим слоем вторгаясь между нами. Но в то же время он помогал Ансельму, и меня ласкали сразу двое. Сильф раздвоился. Когда мы почти полностью обсохли, и стало понятно, что чуть золотящаяся кожа Ансельма подобна нежнейшей замше, я решительно сорвал с него шапочку и расстегнул свою заколку. Как можно в полной мере любоваться друг другом, если такое великолепное украшение, как волосы, спрятаны? Теперь наш общий любовник – ветер – ласкал нас нашими же волосами. Он гладили, щекотали, дразнили. То скрывали нас друг от друга, то укрывали единым на двоих покрывалом. Легкие и непредсказуемые прикосновения, возбуждающие своей обманчивостью куда больше, чем страстные объятия.
    Я вдруг вспомнил картину, которую видел в каком-то альбоме. Не гениальную, но любопытную. Называлась она, кажется, "Поцелуй", но не уверен. На ней были изображены два обращенных друг к друг профиля, едва соприкасающиеся губами. Пол непонятен: может, мужчина и женщина, но с таким же успехом можно предположить, что две женщины (тогда одна немного постарше) или двое мужчин. Лица спокойны, а волосы словно подняты вихрем. Буйство свивающихся между собой, стремящихся друг к другу прядей, обрамляющих безучастные лица; волосы обоих переплетаются, сливаются, словно делают то, что должны делать губы, языки руки. Почти монохромное декоративное панно – но впечатление эротичное до непристойности. Ансельм, скорее всего, эту картину тоже знает – он чуть ли не больший любитель арт-нуво, чем я.
    Но в тот момент он явно не был склонен к искусствоведческим изысканиям. Как и к пикантным нежностям. Случайный и быстрый оргазм, равно как и прохладный душ, ничуть не умалили его желания, скорее, напротив, укрепили его. Ансельм обхватил меня за шею и буквально впился поцелуем в мой рот – яростно и нетерпеливо. Столь страстно, что, ответив, я застонал, а все тело, кроме единственного органа, обмякло, растворяясь в бешеной сладострастной волне. Которая, срезонировав, вернулась к Ансельму, и его тело стало вновь текучим, ускользающим. Мы уже не столько обнимались, сколько поддерживали друг друга, чтобы не упасть, переживая этот невозможно яркий, фантастический поцелуй, во время которого полностью отдались друг другу и в полной мере друг другом обладали. Чуть придя в себя, мы, не сговариваясь, бросились в спальню, так и не выключив довольно урчащее (ему тоже немало перепало от нашего восторга) полотенце.
    Ансельм добрался до постели первым и катался по ней с классическим воплем:
    - Иди ко мне!
    Поскольку его просьба полностью совпадала с моими намерениями, то я с удовольствием бросился на упругую кровать. Ансельм покорно и с жадностью принимал мои ласки, позволяя мне делать все, что я хочу. И отвечая на них с такой страстью... Хотя я тоже был здорово возбужден, но наблюдал за Ансельмом с интересом: это он на меня так реагирует, или его бурная страстность - результат долгого воздержания, или вообще такой бешеный? Он уже не обнимал меня, а сжимал, и его поцелуи были столь горячими, что я подумал, что утром надо быть очень внимательным при выборе наряда: благодаря Ансельму я завтра буду, скорее всего, походить на леопарда.
    - Хочу тебя, - стонал он. - Рауль, счастье мое. Любимый. Прекрасный. Желанный. Хочу. Пожалуйста!
    Он извернулся и, протянув руку, достал из глубины полки стоявшей у кровати тумбочки небольшую стеклянную баночку. "Какой предусмотрительный, - мысленно улыбнулся я, - и не видно, и под рукой. Эстет, предпочитает баночки тюбикам". Впрочем, как и я. Тюбики и менее удобны, и куда менее красивы. Я тоже все кремы держу дома в банках. Их куда приятнее держать в руках, и лучше ощущается их содержимое. Тюбики - это в дорогу. Или на работе. А когда можно понежиться... Но сейчас эта баночка тяжелого матового стекла ему была абсолютно не нужна. Я никогда не пользуюсь во время секса дополнительными смазками. Все должно быть естественно (хотя это слово в данном контексте может звучать смешно). Меня так учили, и я зануда. А Андреас был прекрасным преподавателем не только всемирной истории. Я только года через два понял, что мне фантастически повезло с первым любовником.
    - Не надо, - промурлыкал я, но Ансельм уже опустил руку в зеленоватый гель. - Не надо, - я взял Ансельма за кисть, стряхнул гель обратно и отставил баночку на тумбочку. А перепачканные пальцы вытер о свое бедро. - Зачем?
    Ансельм пытался протестовать, но вяло, ограничившись неопределенным "но...", перешедшим в стон - другой рукой я чуть сжал его яички. Я провел по его спине, вдоль позвоночника, сначала волосами, потом рукой, потом языком, одновременно поглаживая ему яички и корень члена. Потом язык спустился ниже, в ложбинку между ягодицами, поиграл там, спустился ниже...
    - Нет, что ты делаешь?! - вскрикнул Ансельм, пытаясь отстраниться, но я чуть сильнее придавил его, успокаивая. Сказать что-либо я, по понятным причинам, не мог, и ответил движениями. Язык проскользнул вовнутрь, и против этого наслаждения Ансельм не мог протестовать. - Да, да! - подтвердил он мою правоту.
    Язык, потом пальцы: один, два. Все влажно, скользко, гладко. Как он изгибался и стонал под моими ласками! Я опасался, что могу кончить от одного этого зрелища. Но понимал, что мне необходимо быть аккуратным. Анамнеза я все-таки не собирал, и о прошлом опыте Ансельма ничего не знал, не знал даже, был ли он (чего только в жизни не случается!). Ансельм сзади был совсем узким, но это ничего не значило: у некоторых блонди очень хороший тургор и замечательная эластичность тканей. Мы с Оду, например, вполне могли бы сойти за девственников. Но осторожность не повредит. Ансельм, кажется, понял мою систему, и, как только я вынул пальцы, стал облизывать мой член, явно борясь с искушением начать его сосать. "Ладно, - подумал я, - потом ты это тоже получишь". Как только я отобрал от него мое, уже почти готовое взорваться, орудие, Ансельм встал на колени, высоко подняв таз. Не самая любимая моя поза, но сегодня была его ночь - и он должен был получить если не все, что хотел, то все, что я мог ему дать. Но быть осторожным мне не позволили. Лишь только моя головка уперлась в нетерпеливо подрагивающее кольцо, Ансельм резко подался на меня, одним движением полностью загнав в себя мой член. Не столь уж и миниатюрный, замечу. Это не хвастовство, а простая констатация факта, скорее медицинского. Я вскрикнул - от неожиданности, наслаждения и легкой боли: слишком уж стремительным было проникновение в огненную тесноту. И я даже представить себе не мог, что в этот момент почувствовал Ансельм. Подготовка подготовкой, но так и разорваться недолго. Но, похоже, никакой катастрофы, к счастью, не произошло, потому что он тут же начал двигаться. Очень энергично. "Все, как ты хочешь", - подумал я, буквально обрушивая на него удары. Я быстро выходил почти полностью, чтобы столь же резко влететь обратно, впечатываясь яичками в его ягодицы и с силой проводя головкой по простате. Левой рукой я придерживал Ансельма за талию, а правой водил рукой по его плотно прижатому к животу члену.
    - Сожми! - прохрипел Ансельм. - Сожми его! - Я не без труда смог протолкнуть палец, чтобы выполнить просьбу. - Сильнее! Еще сильнее! - Хотя сильнее было уже некуда.
    И вдруг, неожиданно для меня, Ансельм кончил, с протяжным криком рухнув на постель. Я притормозил, пережидая, но его оргазм был таким бурным, он так извивался, что я тоже кончил, и тоже кричал.
    Отдышавшись и отловив край простыни, чтобы хоть чуть прикрыться, я смотрел на распростертого, тяжело дышащего Ансельма. Его тело, совершенно расслабленное - только кончики пальцев на руках чуть подрагивали - выглядело до неприличия юным. Узкие плечи, тонкая спина с трогательно выступающими позвонками, совсем маленькие, круглые и твердые ягодицы... Тело подростка, над которым надругались. Я поежился. И решительно повернул Ансельма лицом к себе. Лицом, мокрым от слез. Это у него оргазм такой, со слезами (как у Г.Г., ха-ха) (7), или?.. Я поцеловал мокрые ресницы:
    - Ансельм, - тихо позвал я.
    Он открыл глаза, вовсе не печальные и не заплаканные. И даже не очень томные. Смотревшие на меня с любопытством.
    - Потрясающе, - сказал я. - Никогда не испытывал ничего подобного.
    Я почти не лукавил. Это был не самый чудесный и восхитительный секс в моей жизни, но, без сомнения, один из самых ярких. И никогда я не был свидетелем проявлений столь бурной страсти - тоже правда. Нас с Оду я в расчет не беру: я уже, кажется, говорил, что секс с любовником и возлюбленным - вещи разные и, по определению, несравнимые.
    Ансельм мне поверил. В глубине опять включились прожекторы, губы улыбнулись - а потом он рассмеялся. Все еще хохоча, обнял меня.
    - Рауль, ты великолепен. Бесподобен. Ты...
    Я поцеловал его, не дав договорить. С удовлетворением ощутив, как его член ткнулся мне в живот. Потрясающий темперамент! Так что мы продолжили. И угомонились только под утро.
    Ансельм спал, обнимая меня, а я лежал и размышлял, какая поразительная вещь - чувство долга. Ведь будь на месте Ансельма очаровательный юноша, приглянувшийся мне сегодня, то даже если бы секс был великолепным, и я желал продолжения отношений, я бы с чистой совестью сейчас свалил домой, чмокнув перед уходом любовника в лоб, губы или другую подвернувшуюся часть тела (ну есть у меня такой ритуал - прощального поцелуя). А тут я даже не пытался всерьез принять более удобную позу: легко вывернуться из железных рук спецназовца мне не удалось, а будить слишком резким движением не хотелось. Опять-таки, из-за дурацкого чувства ответственности. Я даже лица Ансельма видеть не мог. И мне оставалось только осторожно гладить губами и пальцами его волосы. Которые были удивительными. Упругие, но очень нежные, как шелк. Много-много чудесного льющегося шелка. Играть с ним можно было бесконечно. Никогда в жизни ни у кого не встречал таких прекрасных волос. Хотя нет, встречал. У себя. Но свои волосы гладить не будешь. Я понял Оду, у которого от моих волос всегда сносит крышу. Я-то думал, что он немного фетишист. А, похоже, нет: прикосновения таких волос и впрямь наслаждение.
    Стало светать, и я подумал, что минут через сорок надо будет вставать. Ансельм повернулся, отпустив меня. Я с облегчением откатился подальше, после чего посмотрел на моего невольного тюремщика. Лицо его было расслабленным и счастливым. Но, как ни странно, сейчас он выглядел на свои сорок. Сорок для блонди, разумеется. Линии чуть суше, черты чуть резче, четче обозначена носогубная складка. Хотя таким он был не менее красив. Я удивился про себя столь неожиданной метаморфозе, вздохнул - и мгновенно, не успев ничего сообразить, вырубился.
    О том, что заснул, я догадался, когда меня разбудило легкое прикосновение шелковых локонов к моей щеке и тихий шепот:
    - Рауль, вы не проспите?
    Я открыл глаза. Ансельм, уже полностью одетый и причесанный, стоял около кровати. В своей летящей одежде, с уложенными локонами и обычной легкой, чуть напряженной улыбкой – словно только что отнял от губ блок-флейту – он выглядел совсем юным и был похож на ангела со старинной фрески.
    - Уже проспал, - улыбнулся я, взглянув на табло часов. – Да ладно! Ты совершенно очарователен. Похож на ангела. – Я сознательно построил фразу с "ты", ибо его почтительное "вы" мне не понравилось. Неправильное оно. Если он хочет, чтобы мы оба забыли сегодняшнюю ночь – его воля. Но ночь закончится только после того, как я уйду. Пока мы – любовники.
    Кажется, он меня понял. Потому что вновь наклонился ко мне:
    - А ты во сне был похож на Амура.
    - Ага, с барочной картины, - усмехнулся я. – Спасибо, что не полил меня горячим маслом, душа моя (8)!
    Ансельм рассмеялся. Я осторожно, чтобы не растрепать, погладил его локоны. До чего же приятное ощущение! Не эротическое, но определенно чувственное. И отправился в ванную приводить себя в порядок. Внимательно рассмотрел себя в зеркале. Ну, леопард не леопард, но "знаков страсти" на мне было достаточно. К счастью, лицо и подбородок остались девственными. А что касается шеи – так ведь я люблю шарфы. Обсушившись, я стал раздумывать, что мне надеть. Халаты Ансельма были мне явно малы: ладно короткие, но ведь в пройме треснут! Ничего не придумав, я вернулся в спальню, сдернул с кровати простыню (очень, кстати, красивую: нежно-зеленый шелк, расшитый темно-изумрудным - контуры листьев плюща; вчера я был не в состоянии ее оценить) и задрапировался в некое подобие тоги. Ансельм смотрел на меня с интересом. И восхищением, которое льстило, но и беспокоило. Я позвонил в лабораторию и попросил, чтобы опыт начинали без меня. Они вообще могли спокойно сегодня без меня обойтись, это я сам хотел присутствовать с самого начала. Просто интересно. Так, одну утреннюю проблему я решил. На повестке дня стояла другая: во что мне одеться. Я, конечно, совершенно спокойно мог пойти во вчерашней одежде. Но белье я как-то предпочитаю свежее. Воспользоваться гардеробом Ансельма я не мог – не из соображений такта, его белье мне только на нос.
    - О чем задумался?
    - Да вот прикидываю, насколько прилично расхаживать по Эосу в тоге.
    - Ну, тебе можно, даже особенно не удивятся. А к чему такой радикализм?
    - Прости, но я не захватил с собой смену одежды.
    - А что мешает приказать ее принести?
    - Сюда? Ансельм, но… Что подумают…
    - Кто, прислуга? – удивился Ансельм, презрительно передернув плечом. И я понял, что проблема шушуканья прислуги его абсолютно не колышет. – Кстати, завтрак готов.
    Завтрак был накрыт в той маленькой гостиной, где мы вчера беседовали, хмм… Сервировка была, конечно же, изящна и безукоризненна. Тонкий фарфор, хрусталь. А вот еда… Нет, она была, наверное, очень правильной, здоровой и с нужным соотношением необходимых веществ. Распаренные злаки, овощи, фрукты, что-то молочное, всем своим видом кричащее: "Обезжирено!". Словом, питательное, но малосъедобное. Хотя, судя по всему, Ансельм именно так и питается. Бедняга! Или, наоборот, счастливец – не заморачивается проблемами вкуса. К счастью, по утрам я редко страдаю от голода. Нет, завтракаю я с аппетитом (если вкусно), но в принципе спокойно могу вообще не завтракать. Так что я ограничился фруктами и чудесным зеленым чаем. Успокоив Ансельма, что просто еще не хочу есть. Его это немного удивило, но и только. Сам-то он ел с аппетитом.
    Я раскаялся в своем решении задрапироваться. Все, естественно, вскоре сползло, и я оказался по пояс голым. И Ансельм с еды полностью переключился на меня. Он не мог оторвать взгляда от моего торса, взгляда восхищенного и жадного. Медленно и с вожделением он рассматривал мое тело, и глаза распахивались, когда натыкались на оставленные им следы. Но, по мере разглядывания (я делал вид, что его почти не замечаю), его утренняя энергия таяла. На мои губы, которыми я касался чашки с чаем, он смотрел уже с тоской. Время стремительно уходило, и вот-вот пробьет двенадцать, и карета превратится в тыкву, и сказка закончится. Желанный любовник вернется к своему великолепному Первому Консулу… Может, есть мечты и желания, которые лучше не осуществлять? Во всяком случае так: одноразово. Чтобы не терять. Ведь вчера он был счастлив. Правда, счастлив, я это видел, и моей заслуги в этом не было, или почти не было.
    - Какой ты все-таки красивый, - вздохнул Ансельм.
    - Угу.
    А что я еще мог ответить? И вообще, что же я наделал? Повелся на поводу у чужих эмоций, заразился чужой убежденностью. Как обычно, хотел как лучше. И, опять же как обычно, сделал как хуже. Воистину, благими намерениями… Молчание становилось тягостным, так что я быстро допил уже остывший чай и сбежал в спальню, благо одежду мне уже доставили.
    Когда я вернулся в гостиную, завтрак был уже убран, а Ансельм все еще сидел за столом.
    - Уже уходишь? – Это непосредственное "уже"!
    - Я и так всюду опоздал.
    - Спасибо.
    - Взаимно. – Вот тут бы попрощаться и уйти. Но я с удивлением услышал, как говорю: - Можно, я буду заглядывать к тебе иногда… - многозначительная пауза, - по вечерам? Не против? – Последнее уже совсем игриво.
    Вот что было тогда с моими мозгами? Не иначе, недосып сказался.
    - Это шутка? – спросил Ансельм севшим голосом.
    Я уже опомнился, но мне теперь ничего не оставалось, как улыбнуться:
    - Ансельм, ты прелесть! – Я взял его лицо в свои руки и поцеловал. В губы. - Так что ты мне ответишь? Можно?

  14. #14
    Так это и началось. Мы встречались с Ансельмом не очень часто, но регулярно – чуть чаще, чем когда просто "дружили". И если первые несколько свиданий мы посвятили исключительно сексу, то в дальнейшем возобновили и наши разговоры. Нашу любовную связь мы тщательно (и, кажется, успешно) скрывали – нам обоим не нужен был скандал, а он был бы, да еще какой! Оду я, естественно, все рассказал. Он усмехнулся: "На благотворительность потянуло?" – и тема исчерпала себя.
    Вообще, как я уже говорил, мой роман с Ансельмом был странным. Любовником он был действительно очень страстным, хотя безумный вулкан первых двух-трех встреч слегка, все-таки, поутих, и слез я у него больше не видел. Опыт какой-то у него имелся, это тоже вскоре стало ясно. Так же как и то, что в постели он был грубоват и меня тоже на грубость и резкость провоцировал (как правило, безуспешно). Но в целом секс с ним был занятен. К тому же он оказался любителем экзотики ситуации, если можно так выразиться. Заниматься любовью в гостиной, в кабинете, в ванной. На полу, на столе, на подоконнике. Не раздеваясь или раздеваясь частично. Его это дико заводило, а мне, в общем, тоже было прикольно. А обнаженный золотистый Ансельм, стоящий на коленях на диване, изогнувшийся, подставляясь, с закрывающими лицо упавшими локонами казался элементом резного орнамента - весь линии либерти (или "удар хлыста" - так тоже раньше называли, ха!).
    Вот что меня немного расстраивало, так это то, что, при большом диапазоне приемлемости и остроумии и изобретательности в выборе поз, Ансельм категорически отказывался от смены позиций. Не знаю, всегда ли и со всеми ли, но со мной он хотел быть только "снизу" и никакие мои уговоры и даже провокации не помогали. Очень уж настаивать я не собирался: ну, не хочет, не насиловать же! А некоторое, возникающее, все-таки, однообразие (как с женщинами) он честно старался умерить постоянной "сменой декораций". Даже наряды для себя и меня какие-то фантастические (и, признаться, не всегда удобные для секса) придумывал, иногда – навеянные темой нашей предыдущей беседы. Мы чуть ли не пиески разыгрывали: на античные сюжеты, средневековые, "про разбойников", "про бандитов" (здесь меня Ансельм параллельно просвещал), "сцены из военной жизни". Так что жаловаться на скуку в постели (условно, собственно в постели мы оказывались редко) я, по чести говоря, не мог.
    Такое положение дел Ансельма явно устраивало. Похоже, он на практике применил мою собственную теорию (хотя я ему о ней не рассказывал, но мы же и впрямь в очень многом оказались похожи): "Я не знаю (и, поэтому, мне, в сущности, не важно) как ко мне человек относится. Мне важно, чтобы он вел себя по отношению ко мне так, как мне этого хочется". Вообще, глядя, уже немного ретроспективно, на наши с ним отношения, я не мог не заметить, что они словно пародируют наши отношения с Оду: сначала неуверенность и муки (в данном случае, правда, только с одной стороны – ну так пародия, да и просто подражание, всегда уступают в богатстве нюансов оригиналу), затем дружба (опять небольшое, на этот раз временнОе, отступление, но не принципиальное), затем "роман" во всей его полноте: дружба, секс и совместная деятельность на работе. Забавно, но чуть обидно. Вот что значит формальный подход!
    Признаться, хотя я вообще неизвестно каким местом думал, когда в эту авантюру ввязывался, но все-таки рассчитывал, что это ненадолго. Несколько месяцев, от силы – полгода. Но ошибся. Год, другой – а Ансельм по-прежнему пылал ко мне страстью. Постепенно это стало слегка напрягать: он что, считает, что я теперь всю жизнь его буду трахать из соображений благородства и чисто человеческой симпатии?! Вообще-то это не столь благородно – заставлять другого исполнять собственные прихоти, пользуясь хорошим к тебе отношением. Хотя, возможно, я сам полу-невольно, желая, опять-таки, быть хорошим, ввел его в заблуждение, и он считал, что я в наших с ним отношениях заинтересован, пусть и не столь сильно, как он сам, но весьма? Тем более что сказать, будто я в нем абсолютно не был заинтересован, с моей стороны было бы ложью. Трепаться с ним мне по-прежнему очень нравилось, на некоторые темы – как ни с кем, сущая правда. Да и секс был неплох – как единственный партнер он меня бы не устроил, но как один из имеющихся вариантов… Весьма пикантное добавление. Вообще говоря, если бы не было его "признания" в весьма романтическом духе, а просто он как-нибудь, да хоть во время того же разговора о французской поэзии, предложил бы мне секс – я наверняка согласился бы (о чем, кажется уже упоминал). И тогда все шло бы, наверное, как и сейчас, только без груза ненужных взаимных обязательств, к тому же не проговоренных: моего добросовестного выполнения своих обещаний (которых вроде бы никто не просил давать) и его благодарности за то, что я их дал.
    Сначала я думал, что такая ситуация Ансельма тоже напрягает, но вскоре понял, что ошибался. Она его если и не очень устраивала (все-таки, он извлекал из нее больше выгоды, чем я), то только поверхностно, на уровне даже не разума, а укоренившихся этических представлений. На самом деле, он от нее балдел. Во всяком случае, от сознания обязанности чувствовать благодарность - "the debt immense of endless gratitude" не было для него "so burthensome"*****. Потому что постепенно - и, пожалуй, как обычно слишком поздно – но я все-таки сообразил, что Ансельм немножко (или множко – не проверял) мазохист. По сути, все его поведение со мной (и не только в постели) об этом говорило. И униженное положение просителя, в которое он себя поставил; и его желание более жесткого (а по сути болезненного) секса, с собственной инициативой, которые он продемонстрировал мне в первую ночь (и повторял в дальнейшем: быстро податься, практически напороться на мой член, искусать себе губы или руки во время секса и прочие милые мелочи). Да и мои ассоциации в тот первый вечер, совершенно мне обычно несвойственные (сравнение себя с милостивым монархом или с пашой, ждущем одалиску – по сути, рабыню, а его – с подданным или с изнасилованным подростком) – все про то же. Наверное, я тогда очень устал, обычные защитные барьеры ослабли – вот я и прочел его фантазии напрямую. В одной из теорий это, кажется, называется контрпереносом. Да и его желание быть непременно снизу…
    Став более в этом отношении внимательным, я заметил и еще кое-что. Точнее, мне стало понятно то, что я замечал и раньше. При всей безоблачности нашего романа, я иногда начинал на Ансельма злиться. Раньше-то я думал, что это следствие моего недовольства ситуацией в целом (типа, кого еще винить – не себя же, идиота чувствительного), а теперь понял, что вполне конкретным поведением Ансельма. Который изредка начинал меня здорово доставать (думаю, что, все-таки, неосознанно): то начинал в разговоре касаться тем, для меня заведомо неинтересных и неприятных, причем углубляясь, то еще что-нибудь подобное. Однажды, например, когда я с трудом выкроил для него вечер (деньки выдались загруженные по всем фронтам), и то только потому, что давно обещал; и пришел к нему полуживой (мы с Оду две ночи парились с проектом поправок к закону об инвестициях), Ансельм чуть ли не сходу начал мне (мне!) жаловаться, как он устает на работе и какая у него большая нагрузка и огромная ответственность (при том, что я на сто процентов знал, что никаких экстраординарных нагрузок у него последний месяц не было, хотя, конечно, работенка у него живенькая – кто ж спорит). При этом он просил моего сочувствия – с некоторым намеком, что мне его проблем не понять. Честное слово, мне захотелось его ударить. Удержало сознание, что именно на это он и рассчитывал. Я, наверное, садист. Настоящий, который в ответ на просьбу: "Ну помучь меня!" злорадно отвечает: "Э, нет". На мое отношение к Ансельму сие открытие никак не повлияло, я был уверен в одном: идти на поводу у его примочек я не собираюсь, если для полного счастья ему не хватает Рауля-мастера, то пусть его счастье будет неполным. Его, как говорится, проблемы. Мне даже пришло в голову, что безумная отвага Ансельма и любовь к рискованным ситуациям имеет ту же природу, в отличие от Оду, балдеющего от эндогенного адреналина.
    И я подумал, как все-таки несправедлива бывает жизнь: ну почему Ансельма угораздило в тот злополучный вечер много лет назад втюриться в меня, а не в Оду! Которому любовники-мазохисты не подворачивались (правда, не могу сказать, что он их активно искал). В свое время, много позднее того неудачного эксперимента, я откровенно высказал ему свой взгляд на ситуацию. На что получил пожатие плечами и улыбку: "надо подумать…" Тем дело и кончилось. К сожалению, свести Ансельма и Оду я не мог. Не из соображений нравственности, естественно. Просто в разговоре Ансельм на мой (вполне невинно звучавший в контексте) вопрос, как он относится к сексу втроем, ответил, что резко отрицательно. Тут же поправившись, что имеет в виду себя лично, а не данную практику вообще. Я не стал спрашивать: "А ради меня?" То есть, возможно, я мог бы его уговорить, но смысл-то какой? Внутренне протестуя, он бы выполнил мою прихоть – прихоть господина. Я привязал бы его еще сильнее и, при всей моей любви к Оду и признании его достоинств, сильно сомневаюсь, что тот смог бы перехватить у меня инициативу. А жаль, Ансельм с ним выглядел бы гармоничнее, чем со мной. Я, может быть, и решился бы на столь рискованный эксперимент, буде Оду в нем заинтересован. Но, когда мы в очередной раз сплетничали (надо же любимого порадовать!) и я вскользь упомянул, что наш бравый генерал, похоже, мазохист, Оду отреагировал иронически-сочувственно:
    - Не везет тебе: один любовник – скрытый садист, другой – мазохист. А тебе никак не определиться, на чьей ты стороне.
    - А я – третья сила, - серьезно ответил я.
    - Разум и правила? Тогда тебе нужно резко сменить ориентацию и трахаться с маманькой.
    - Это называется "Эдипов комплекс".
    - Даже тебе не удастся спровоцировать ее на суицид. На самоликвидацию.
    - Что ты, я не надеюсь даже на сбой программы. И вообще предпочитаю виртуальному сексу реальный.
    - Да? И с кем же?
    - Но рядом только ты…

    Надо сказать, что после истории с лимузином Оду, то ли приняв всерьез угрозу Паламеда натравить журналистов, то ли и впрямь если не остепенясь, то выматываясь дальше некуда, но больше ничего подобного не выкидывал. Да, конечно, то позволит в неофициальной обстановке (а какая обстановка может быть для Первого неофициальной, если он не дома один на один с другом или любовником?) резкую реплику в чей-нибудь адрес, обычно весьма остроумную и столь же злую, то протокол нарушит, явившись на работу в костюме-тройке, то еще что-нибудь в этом же роде. Но это так, брызги, для поддержания имиджа. Я подобной перемене тихо радовался — как выяснилось, зря.
    Я зашел к нему как-то вечерком - собирались вместе поужинать. Мой друг сидел за компом у себя в кабинете, который буквально содрогался от включенной на полную громкость музыки. Новый альбом любимой Оду группы, название которой (это при моей-то памяти!) вечно вылетало из головы: слишком уж абсурдное. Рваный ритм, обилие басов, через которые с трудом прорывается хриплый голос, орущий нечто не очень осмысленное, но энергичное и агрессивное. У меня от такого сразу уши в трубочку сворачиваются (и иногда мне кажется, что это не метафора). Признаться, я вообще слабо понимаю, как можно что-то делать под музыку, любую. Я лично не могу категорически. Нет, возможно (только на минимальной громкости) что-нибудь мелодичное, что может быть фоном для беседы, особенно если подобрано под настроение. Но любой мыслительный процесс... Или я думаю, или слушаю. Если слушаю, то, естественно, не работаю. Если работаю, а на краю сознания что-то звучит, то временами переходит из фона в фигуру, что отвлекает и раздражает (как бы не была музыка хороша сама по себе). А вот Оду и не он один легко могут и думать, и слушать.
    - Подожди немножко, скоро закончу, - кивнул мне Оду и вновь углубился в работу.
    Я подошел сзади, обнял его за плечи и поцеловал в макушку. Мои глаза были как раз на уровне экрана, так что я невольно на него глянул. Названия товаров, цифры. Импорт, экспорт. Опять про внешнюю торговлю… Я зарылся лицом в волосы Оду, поглаживая их, но не сильно, дабы не отвлекать. Так, чтобы обозначить свое присутствие. И тут сообразил, что данные на экране были, мягко говоря, странными. Часть товаров, обозначенных значком "сюда", в Амой вообще не ввозилась, их импорт был законодательно запрещен и даже отдельные предметы у туристов арестовывались до их возвращения домой, а привезенные нашими соотечественниками конфисковались и уничтожались (по официальной версии, во всяком случае). Хотя эти товары ходили на черном рынке. Я вновь посмотрел на уже немного изменившийся экран, теперь с некоторым любопытством. Список "туда", на этот раз уже с указанием страны-покупателя, был и того круче. Все, в нем указанное, экспорту не подлежало. Оду что, решил проверить работу таможни? Да и так понятно, что берут взятки у контрабандистов.
    - Что это?
    - А, мелочи, не успел доделать на работе. Спешил увидеть тебя. – Оду обернулся и поцеловал меня, по-видимому, в подтверждение своих слов.
    - Изучаешь контрабанду?
    - Ага.
    - И как думаешь с ней бороться?
    Оду на мгновение замер, а потом рассмеялся:
    - А я не борюсь. Я способствую. Но это – сугубо между нами.
    Юмора я не понял, поэтому уточнил:
    - Как способствуешь?
    - Обыкновенно, - он продолжал что-то подсчитывать, сводя в таблицы.
    Мне вдруг стало очень не по себе. Тревожно.
    - Оду, что это значит?!
    - Хеме, раз уж ты увидел… Давно собирался тебе сказать… Это, - он кивнул на монитор, - самая настоящая контрабанда. Моя. – В глазах заплясали чертенята.
    - Что?!!
    - Не так бурно, пожалуйста!
    - Ты хочешь сказать…
    - Да. Что в свободное время подрабатываю контрабандой. Вполне прибыльное занятие, я тебе скажу. А интересно…
    "Да уж наверное интереснее, чем гонять на машине", - подумалось мне. Он это серьезно? Похоже да. Он что, с ума сошел?
    - Оду, пожалуйста, объясни мне, что здесь, - я кивнул на экран, - происходит.
    - Тебя интересуют технические подробности или…
    - Меня интересует, с какого перепоя ты в это ввязался! Если не вздумал по-идиотски шутить.
    - Интересно. И полезно. Всем, Амой в том числе.
    - А маманьке ты сообщил о своих выводах? По поводу пользы?
    - Нет. А это идея! Но пока – нет.
    - Ты что, сошел с ума?! Ты представляешь вообще, о чем говоришь?
    - Ну вот, зря я тебе сказал!
    - Что зря?! Ты вообще в курсе, что это уголовно наказуемо?! Что это нельзя?! Вообще нельзя, понимаешь?!!
    - Статья номер…
    - Перестань! Оду, это не шутки. Если тебя поймают…
    - Исключено. Я все продумал. Если тебя интересуют подробности, которые ты так любишь, то сообщаю: о том, что я стою в главе этого предприятия, знает только один человек. Ну, вот теперь ты.
    - И кто же первый?
    - Катце.
    - Это кто такой?
    - Мой бывший фурнитур.
    - Тот рыжик, которого ты выгнал? То ли за кражу, то ли за что-то такое? Ничего себе надежный партнер.
    - Выгнал, потому что в Эосе ему не место. Но он прекрасный программист. И хакер гениальный. Тебе любопытно было бы изучить его генотип: редкая мутация. И выгнал я его, потому что он залез через комп туда, куда никому не дозволено. И доступно объяснил, чего делать нельзя. Но не воспользоваться таким прекрасным материалом было бы преступно. Теперь он продолжает работать на меня, только в другом качестве.
    - И ты доверился столь достойному представителю рода человеческого?
    - Он остается моим слугой. И его преданность не подлежит сомнению.
    - Даже так?
    - Так. А малый он шустрый. Быстро освоился. Сейчас он – некоронованный король черного рынка.
    - Завидная карьера! А ты? Ты?! Что, решил поиграть в графа Монте-Кристо? Ему-то что, его официально не существовало, он мог себе позволить быть главой контрабандистов. И вообще выдуманный. А ты – Первый Консул Амой, позволю напомнить. Ты обязан не только быть законопослушным, ты сам являешься гарантом законности.
    - Так если законы плохие!
    - Сделай их лучше! А пока ты обязан исполнять те, которые есть! Обязан! Больше, чем любой другой! - Я злился. Ужас от сознания того, что мой друг – уголовник, мафиози, сопровождался еще и немного детской, признаюсь, обидой, что он так меня обманул. И я сам так обманулся. Уж во что во что, а в порядочность Оду я верил. И еще мне было за него страшно. – Ты хоть понимаешь, что произойдет, если ты, Катце твой или любой из ваших шестерок проколется? Преступление есть преступление, тебя никто не спасет, даже маманька. Не сможет, даже если захочет. Есть закон, закон! Да выключи ты этот грохот, наконец! Я не могу их перекричать.
    Музыку Оду выключил. Но глаза у него были злые. Чертенята исчезли.
    - Да плевал я!.. "Закон!" Твердишь, как попугай. Я же тебя не приглашаю в наш бизнес.
    - Еще чего! Оду! Прошу тебя, пожалуйста! Поклянись, что бросишь все это. Сейчас.
    - И не подумаю.
    - Тебе что, денег мало? Или скука заела? Тогда лучше прыгай без парашюта или играй в русскую рулетку. Мертвый Первый для Амой лучше, чем преступник.
    - Помочь не желаешь? Ну, давай! Трусишь? Конечно, это же не по закону. И что теперь собираешься делать? Побежишь к своему любовничку из СБ с доносом?
    Я еще только-только осознал всю глубину его оскорблений, как моя рука дернулась и влепила Оду пощечину. Настоящую, от души. Был бы он человеком, шею бы свернул.
    Несколько мгновений мы стояли, не двигаясь. Мою ладонь жгло, а на красном от злости лице Оду медленно проступал бледный отпечаток. И вдруг он расхохотался. Достаточно истерически.
    - Какой ты правильный, с ума сойти! Конечно, правильные мальчики не доносят на своих друзей! Правильные мальчики честно работают, соблюдают правила дорожного движения. Правильные мальчики стоят на страже закона. – Оду постепенно успокаивался, голос его, до того резкий, как скрипка, стал ниже, в нем даже стали появляться вкрадчивые нотки. - Правильные мальчики не подсматривают чужие тайны. Они не бьют своих друзей. Они не носят такие вычурные заколки, - Оду протянул руку и вынул заколку из моего шарфа. Нет, ну что же это! Сам ведь мне ее и подарил. Со словами: "Увидел и понял, что это вещь для тебя". – Правильные мальчики не носят таких кокетливых шарфиков, - продолжал Оду, развязывая шарф. – Правильные мальчики не спят с мужчинами, - тут он меня, естественно, поцеловал. Ну вот что я мог с ним поделать?!
    Я смирился. Когда первая волна ужаса прошла, смирился. Я что, Оду первый день знаю? Ведь, если честно, не так уж я и был шокирован. Испуган, возмущен — да. Но шокирован... Оду не переделаешь. То есть, можно, конечно, но будет уже не он, так что — чур меня, чур. Главное, чтобы никому больше подобные мысли не приходили ни в голову, ни в процессор. Так что, смирившись, я не перестал тревожиться. Мысль о том, что Оду постоянно бегает по осыпающемуся краю, была мучительна. А я ничем не мог ему помочь.

    Я внимательно изучил все наши законы, касающиеся внешней торговли. Оду был прав: действительно, мрак! Написаны они были лет двести назад, когда Амой только еще заявляла о себе. Тогда было уже много идей и технических решений, но собственно производство было еще в зачаточном состоянии, на уровне небольших опытных заводов. Неизвестный продавец всегда в невыгодных условиях, и предлагают ему всегда меньше. Чтобы пробить путь на внешний рынок (без которого существовать Амой просто не могла), надо было демпинговать. Из опасения, что мы продадим наши технологии по дешевке, потом их раскрутят и продадут дороже, а мы останемся, как раньше говорили, "на бобах" (по-видимому, этот очень вкусный, питательный и редкий для нас продукт когда-то был очень дешевым), продавали только готовую продукцию - которой на тот момент было немного - и, осторожно, отдельные технологии. Денег у нас тогда было мало, закупать мы могли лишь самое необходимое (а необходимо все), поэтому, отчасти чтобы не допускать уж очень явного имущественного расслоения населения, чреватого социальными катаклизмами, был запрещен импорт практически всего, что можно было квалифицировать как "предмет роскоши". Элиты эти запреты, естественно, не касались. Возможно (не знаю всю ситуацию целиком) тогда подобные меры и подобные законы были оправданы.
    Но время шло, Амой завоевывала рынок, появились деньги. Появились и дополнения к законам, множество уточнений, подзаконных актов и прочее в том же духе. Но базовые законы не менялись. Мы стали продавать технологии, но каждый раз, согласно нашим законам, с множеством оговорок. По сути, именно технологиями мы и торговали. А также, конечно, и продукцией, изготовленной на их основе - заводы уже построили. Но каждая такая сделка была столь осложнена старыми, уже не нужными, законами... По сути, Амой зачастую вела себя, как дешевая кокетка, соблазняющая своими прелестями, но на недвусмысленно предложение начинала ломаться: "Нет, сначала..." Словом, была желанным, но очень сложным партнером. И в ответ наши потенциальные партнеры, в основном, конечно, Федерация, сами начали "капризничать". Требовали предъявления доказательств полной, соответствующей их стандартам, корректности проводимых при разработке исследований, особенно этической. Амой не всегда могла, да и хотела их давать — зачастую, тогда становилась бы ясна "кухня", и следующие разработки ученые Федерации могли бы сделать без нашего участия. Что служило поводом для очередного витка разговоров о нарушении прав человека.
    В ответ на старые запреты на импорт ряда товаров Федерация, со своей стороны, запрещала экспортировать на Амой нужные нам товары или бессовестно завышала цены, особенно на сырье. Но ведь жить как-то надо — и нам, и Федерации. Поэтому черный рынок процветал, и пользовались им, по-моему, все — прямо или косвенно. Да что далеко ходить: я, и как директор института, и как зав. исследовательскими лабораториями зачастую был вынужден покупать редкие реактивы или приборы "слева". Почти официально. Так что ничего нового Оду не придумал.
    Но я изучал законы вовсе не для того, чтобы оправдать Оду в своих глазах — в этом он не нуждался. Среди нагроможденных друг на друга и запутанных постановлениях я искал лазейку, в которую Оду мог бы юркнуть, буде он, его гениальный Катце или любой другой сотрудник их предприятия засветится. По закону Первый Консул мог единолично купить или продать необходимое с его точки зрения количество товара, обращение которого незаконно, при форс-мажорных обстоятельствах. Придумать, почему данная ситуация квалифицируется как форс-мажор, при желании можно всегда, здесь проблем не было. Но об этом своем действии Первый должен в течение сорока восьми часов проинформировать Второго и маманьку. А вот с последним пунктом — проблемы. Никакой, самой маленькой щелочки, не нашлось.
    Единственное, что я мог – хоть чуть-чуть обезопасить Оду с другой стороны. Я изменил свое поведение с Ансельмом. Если прежде я ждал, когда он, наконец, охладеет ко мне, то теперь делал все (ну, не совсем все, конечно), чтобы подогреть его страсть. Чтобы он настолько потерял от меня голову, что был бы готов для меня на все. Например, на должностное преступление. Чтобы был готов, если, неровен час, что-то случится – попадется если не сам Оду, то кто-то, от кого может потянуться цепочка – скрыть улики, заставить замолчать (лучше – навечно) свидетеля, не дать раскручиваться делу и прочее. Это было вполне в его власти. Я вел себя как дешевая (простите, все-таки – дорогая) шлюха, продаваясь за возможные услуги (которые, я горячо надеялся, все-таки не понадобятся). Понимая, что обманываю Ансельма, намекая на чувства, которых не испытываю, я чувствовал себя виноватым перед ним, что, в свою очередь, опять-таки заставляло меня быть более к нему внимательным. Бредовая ситуация.
    Несмотря ни на что, в Ансельме я все же полностью уверен не был. И по ночам меня мучили кошмары. То кто-то оставлял в приемной Оду пакет для передачи, Оду открывал его при всех и там оказывались наркотики; то подозрительного вида личности являлись к нему на прием, болтая в ожидании об удачных сделках; то мафиози из конкурирующей группировки приходили под видом какой-то делегации и брали Оду в заложники; то в прямом эфире какой-то идиот искренне благодарил Первого Консула за хорошую организацию черного рынка… Я просыпался с учащенным пульсом и рассуждал сам с собой, еще не полностью проснувшись, почему того, что мне привиделось, быть не может (охрана не пустит и т.д.). Успокаивался, что видел сон, окончательно просыпался – и понимал, что все равно все плохо.
    С Оду я больше на эти темы не говорил: если честно, боялся узнать еще что-нибудь, что меня растревожило бы окончательно. Я успокаивал себя, что раз уже больше года все текло гладко, то и дальше будет так же. Но опыт и врожденный пессимизм подсказывали, что ничто не вечно, что стоит только расслабиться – тут тебе и конец, что со временем ошибки накапливаются… Надежды, что Оду наиграется и бросит, у меня не было. Слишком увлекательная игра, где, кроме риска, еще и чистый азарт. Так что я все время ожидал дурных известий.

    В тот день Оду с утра отправился на беседу с маманькой, а я работал в своем консульском кабинете. Узнав, что он вернулся, пошел к нему – надо было подписать несколько документов и обсудить один проект, который я набросал. Когда я вошел, то тут же в мой желудок вцепилась стая кошек. Потому что лицо моего друга было голубовато-белым и блестящим, как та бумага, на которой мы печатаем документы, и столь же пустым. Губ почти не было видно, а мокрая от пота челка прилипла ко лбу. Такого я еще никогда не видел.
    - Что случилось?! – выдохнул я.
    Вид у меня, наверное, был испуганный. Оду с видимым усилием попытался изобразить улыбку:
    - Все в порядке. Но маманька бывает очень утомительной, - одинокий заморенный чертенок с трудом выполз на свет. – Сейчас я жутко устал и собираюсь свалить домой. Но вечером приглашаю тебя на ужин. Хорошо? – Голос у Оду был тихим и совершенно ровным. То ли он и впрямь был спокоен, то ли у него не было сил на интонации. – Что ты принес?
    Я объяснил. Не с первой попытки удержав ручку, он тем не менее быстро и четко поставил везде, где надо, подпись – изящную, кокетливую, с завитушками. Я всегда завидовал его подписи. Моя собственная представляла из себя единственную закорючку – редуцированную до полной неузнаваемости "А", которую кто-то весьма точно обозвал сперматозоидом. Так что те, кто мог себе это позволить, подходя с бумагами, говорили мне: "Оставь свой сперматозоид". Двусмысленно, конечно, но сам виноват – и в форме подписи, и в имидже. Диск Оду попросил оставить у себя – разбираться будет завтра.
    Мы расстались, он отправился домой приходить в себя (если не врал, конечно), а я – в институт, работать. Около шести получил сообщение: "Ты не забыл о приглашении? Форма одежды нарядная". Признаться, меня подмывало уточнить, не полагается ли траурная ленточка в петлице. Но удержался. Я понимал, что произошло нечто важное, но не мог догадаться, что и, естественно, предполагал худшее, хотя честно запрещал себе мысленно разворачивать и уточнять сие понятие.
    Оду встретил меня в одежде действительно нарядной и легкомысленной до карнавальности, напомнившей мне, с одной стороны, его одежки в Сэди, а с другой - фантастические упражнения Ансельма. Мой друг весь сиял, как утреннее солнышко, а если не легион, то полная когорта чертенят танцевала в глазах, на ресницах и на скулах.
    - У меня сегодня праздник, заявил он. Приглашаю на… - он задумался, как сформулировать, - на торжественный и интимный ужин в честь гениального меня.
    - Такой повод, - рассмеялся я с невыразимым облегчением: весь вид Оду говорил – нет, кричал мне – что все действительно хорошо и даже, возможно, замечательно, - существовал всегда. А конкретнее? Проявление какой стороны твоей гениальности мы празднуем сегодня?
    - Умение рассчитывать и убеждать. Пошли!
    И он потянул меня в столовую, убранную цветами и множеством горящих свечей. Стол был уставлен всевозможной экзотикой, половины я раньше вообще не видел. Надо всем этим великолепием возвышалась пятилитровая бутыль настоящего французского шампанского (к счастью, сухого).
    - Все, - с непередаваемой гордостью заявил Оду, – исключительно контрабандное. Гуляем.
    - Объясни, что все это значит?!
    - Победу! Да садись ты! – Я сел, Оду тоже. – Достаточно я тебя помучил, или еще потянуть?
    - Тогда все твои объяснения достанутся трупу. Я просто умру от любопытства.
    - Итак: я получил добро от маманьки на работу с черным рынком.
    - Это невозможно!
    - А вот и нет! Возможно. Вообще нет ничего невозможного в этом мире. Спасибо за блестящую идею.
    - Какую? – не понял я.
    - Сообщить маманьке. Когда у меня накопилось достаточно данных, я рискнул ей все рассказать. Ну, конечно, подготовил, выдал все расчеты и смог доказать, насколько нам выгоден подобный бизнес, пока нет возможности радикально изменить закон. Так что теперь вся денежка идет в бюджет. Это, конечно, неофициально. О том, что государство контролирует черный рынок, кроме тебя как Второго Консула будут знать еще начальники СБ, министр внутренних дел (чтобы не пытались нас ловить, пусть ловят конкурентов!), министры финансов и экономики. В случае чего – отмажут. Ну как тебе новость?
    - Потрясающая, - честно признался я.
    - Нравится?
    - Еще бы!
    - Тогда у меня к тебе деловое предложение: как к директору института и заведующему лабораторией генетики: пускать на черный рынок подходящие разработки. Не технологии, а продукт. Я тебе покажу пожелания покупателей. Расширите лаборатории, будете выпускать маленькие серии… А?
    - Раз маманька дала добро… Конечно.
    - Признаюсь, у меня нет желания отдавать любимому государству все. Я и так делаю Амой царский подарок. Так что кое-какие сделки останутся незаконными.
    - Не сомневался.
    - Хочешь быть моим партнером? Кое-что из институтских партий. И, если захочешь, эксклюзивные заказы. Цветочки там, монстрики… Ну, сам понимаешь. Хорошие деньги, счета в нейтральных банках. Как смотришь?
    Смотрел я одобрительно. Интересно же! И что-то мне подсказывало, что ни жизнью, ни личностью мы не рискуем. В случае чего – хорошая выволочка от маманьки. Мало не покажется – вон Оду какой был сегодня, а ведь они просто беседовали и он ее убеждал. Нет, он действительно гений! Убедить маманьку хронически и целенаправленно нарушать закон на благо и процветание ее государства! И ведь она не обманет – она просто этого не умеет.
    - Идет. Мою долю обговорим позже, а сейчас, может, пора и выпить?
    Мы пили за победу Оду, за мудрость маманьки, за наше сотрудничество, обещающее быть плодотворным, за… Ой, за что мы только не пили в тот вечер! Заедая деликатесами, не все из которых я, признаться, мог оценить. Мы хохотали, строили заведомо безумные прожекты, подразнивали друг друга, занимались любовью, вновь возвращали к уже разоренному столу… Когда шампанское кончилось, Оду приволок еще одну бутылку таких же размеров, но уже полусладкого. Ее мы предварительно взболтали, так что пробка летела в потолок, а нас окатило сладкой ледяной пеной. Мы вновь пили, поливали друг друга из бутылки с воплями "Мафия бессмертна!", вновь целовались. В результате мы залили всю столовую и спальню, куда, естественно, в конце концов переместились.
    Позже, когда Оду уже спал, я думал о том, что же он со мной сделал. Точнее, что стало со мной благодаря ему. Я был тихим "правильным мальчиком", старательным, честным и законопослушным, ну, разве что излишне любвеобильным. А потом стал политиком, то есть по определению лжецом, потом стал укрывать уголовного преступника, потом – продавать себя и в конце концов тоже стал уголовником. Право, если так пойдет дальше, то через пару-тройку лет, накопив достаточно денег от нашей нелегальной деятельности, мы просто-напросто сбежим с Амой, прихватив несколько особо сладких государственных секретов. Обоснуемся где-нибудь на тихой нейтральной планете, на нечестно заработанные деньги откроем, например, сеть элитных борделей по всему миру. И подпольную лабораторию, где я буду проектировать психотропное оружие и выращивать разнообразных монстров, и все это продавать террористам. Продажей и налаживанием связей заниматься, будет, естественно, Оду. Такой вот семейный бизнес.
    И тут мою пьяную голову посетила абсолютно ясная мысль. Из тех, слишком четких, слишком откровенных мыслей, которые иногда возникают при опьянении или просто на фоне сильной астении, когда защиты слабнут. И я в очередной раз поразился, до чего же примитивно устроен. Потому что, если убрать романтически-авантюрный антураж, я, по сути, сформулировал, чего я хочу. Я хочу тихой семейной жизни с Оду. Жить вместе, неплохо бы и вместе чем-то заниматься при условии, что занятие каждого – любимое. И столь же ясно понял, что это невозможно. Тихая жизнь по определению исключает публичность, а в случае, когда ее исключить полностью нельзя, по возможности минимизирует. А этот вариант – явно не для Оду, который, не будучи постоянно в центре внимания, просто зачахнет. И даже если он решится на это ради меня, то жертва будет слишком велика. Я не смогу ее принять, а Оду не сможет мне простить, если я его к ней подтолкну. А - другой вариант - быть его тенью ни я не соглашусь, ни он не захочет. И вообще я, как всегда, хочу слишком многого.

    Так что наша жизнь продолжалась во все том же четко налаженном, но сумасшедшем ритме. Я уже привык к этому постоянному ощущению цейтнота, когда надо сделать все и сразу. Но сказать, что это – нормальная жизнь, я бы не мог. И один случай окончательно меня в этом убедил.
    Я засиделся у себя в лаборатории допоздна. Вечерком собирался заглянуть ко мне в "норку" Оду с намерением куда-нибудь меня вытащить "проветриться", но не зашел. Наверное, у себя закрутился. Я даже и не расстроился, увлеченный тем, что у меня выходило. О том, что уже очень поздно, я догадался, когда дважды почти подряд попал пальцем не на ту клавишу. Время приближалось к двум. Я быстренько закончил, дойдя до логической остановки, и, выключая комп, понял, что устал смертельно. И решил не тащиться домой (все равно с утра у меня дел "наверху", к счастью, не было, и я собирался продолжать сегодняшнюю работу), а переночевать здесь. Как только я принял это решение и расслабился, то стал почти засыпать на ходу. Мысленно проговаривая про себя необходимую последовательность действий, отделяющих меня от заветной постели (еще раз пройтись по лаборатории, запереть ее, сообщить охране, что остаюсь на ночь, раздеться, принять душ, приготовить постель и…), я торопил события, заранее их проживая.
    Когда, наконец, в начале третьего, я, почти уже спя, вошел в комнату, то, к несказанному удивлению, обнаружил там крепко спящего Оду. Диван был расстелен, и на нем лежал мой друг, обнаженный и прелестный. Я догадался, что Оду пришел, когда я был в лаборатории, и решил сделать мне сюрприз. Судя по всему, изначально его поза была еще соблазнительнее и картиннее. Но он заснул, и во сне принял несколько более естественное положение. Он был, как я и сказал, очарователен, но данная характеристика была лишь констатацией факта. Никаких игривых мыслей в моей сонной голове даже не возникло. Я прошел в душ, а вернувшись оттуда, уже в пижаме (на работе я, все-таки, голым не сплю – мало ли что), устроился рядом с Оду. Не очень удобно (диван не был предназначен, чтобы на нем двое спали, секс – совсем другое), выставил будильник на браслете, положил его рядом на спинку (не могу спать, когда на мне хоть что-то лишнее, будь то браслет, пояс или даже кольцо) и с чистой совестью наконец заснул.
    И проснулся от будильника, который разбудил и Оду. Несколько мгновений он с удивлением оглядывался, затем рассмеялся:
    - Я что, заснул?
    - Похоже, - подтвердил я. - Самым позорным образом. Но ты же спишь тихо, и я обнаружил тебя слишком поздно.
    - Как же мы устали! – воскликнул он. – Все. Завтра берем выходной. Это приказ, - заметил он в ответ на мою попытку возразить: назавтра я намечал серьезный эксперимент. – С утра отсыпаемся, а потом…
    - …я приглашаю тебя на обед. С музыкой, хорошим вином…
    - …и хорошеньким мальчиком, - продолжил Оду. - Я имею в виду тебя, - уточнил он, хотя пояснения были излишни, потому что в это время он меня гладил, засунув руку под рубашку. – Ну что, пора собираться!
    В этот день Оду принимал какую-то делегацию, а я безвылазно сидел в лаборатории нейрофизиологии, только на полчасика заглянув в директорский кабинет, где Серж представил мне как всегда безукоризненно подготовленные бумаги. А вечер прошел уже в другой лаборатории, за обсуждением новой идеи с Феоном. Сознание того, что завтра у меня – законный выходной, позволило мне уже сегодня расслабиться и за рюмкой любимого бывшим шефом коньяка перейти к столь любимому мною профессиональному трепу.
    Так что вернулся я домой поздно, с удовольствием принял ванну и лег спать. С тем, чтобы проснуться около полудня, немного почитать, неторопливо привести себя в порядок и отдать необходимые распоряжения относительно обеда. Который, признаться, получился несколько скомканным: ну не могли мы долго наслаждаться вкусной едой и первоклассными винами под музыку Рамо, находясь наедине так близко друг от друга. Невозможно было не смотреть и не любоваться собеседником, тем более что было чем: мы, не сговариваясь, оба оделись в этот день весьма вызывающе. А на "просто смотреть" нас тоже, разумеется, хватило ненадолго. Великолепный стриптиз в исполнении Оду (Рамо очень даже подошел), последующая моя попытка устроить шоу, прерванная нетерпеливым Оду почти в самом начале... Мы радостно валяли дурака, трахали друг друга какими-то экзотическими фруктами (их преподнесли Оду в качестве дипломатического подарка). Потом оставшиеся ели. Признаться, вкус оказался каким-то бесцветным, в первом качестве они мне понравились больше. Словом, весь день был посвящен исключительно сексу, на что мы, впрочем, и рассчитывали, честно признаюсь.
    Ночью я проснулся, не от чего-то, а просто так. Может, и впрямь выспался. И с удовольствием принялся разглядывать сладко спящего Оду. Действительно глубоко и сладко. Мягкого, теплого, розовенького. Сейчас, с откинутыми со лба волосами, чуть припухшими веками и необычно яркими (перецеловались) губами, его лицо выглядело чуть простоватым. Милое, мягкое, родное любимое лицо. Лицо моего Оду, моего возлюбленного, а не лицо ледяного красавца Ясона Минка, Первого Консула Амой, несомненно, достойное восхищения. И эта домашняя уютность была не менее соблазнительна, чем яркая красота днем. Очень его хотелось, такого. Я принялся его гладить и целовать. В конце концов, он же как-то овладел мною во сне, почему бы и мне не попробовать? Оду не проснулся, лицо его оставалось таким же спокойным, но тело отвечало на мои поползновения с удивительной готовностью.
    - Хеме, - пробормотал он во сне, - Хеме. Дорогой. Любимый.
    Что может вдохновить любовника больше, чем его собственное имя, произнесенное во сне любимым? Я уже не старался быть осторожным, не боялся разбудить. Мои ласки становились все более страстными и рискованными, я целовал его соски, гладил и сжимал маленькие упругие ягодицы. Оду, не просыпаясь, застонал: "Хеме" его рука скользнула в пах и охватила возбужденный член, плавно поглаживая. Ну вот этого я никак не мог допустить: чтобы мой друг во сне мастурбировал с моим именем на устах, когда я рядом. Хотя зрелище очень возбуждающее. Я заменил его руку своей. Он изогнулся и легко впустил меня. Мягкое и податливое до того тело сразу собралось, теперь ни о какой сонной томности не было и речи. Он отдавался мне с такой энергией, навязывая столь быстрый ритм, словно постился месяц.
    - Любимый! Дорогой! Солнышко, - стонал он.
    Он так и не проснулся. И я тоже заснул мгновенно, едва успев осознать оргазм, в котором слились воедино и тихая нежность, и животная страсть. Мы даже расцепиться не успели. Так и проснулись, одновременно, не знаю, чье тихое движение или глубокий вдох разбудили другого.
    - Хеме, - прошептал Оду, - мне приснился чудесный сон. Как будто мы где-то, не знаю где, но над нами звездное небо, вокруг запах цветов, но в то же время как будто в спальне, но незнакомой, она вся убрана пурпурной кисеей. И мы занимаемся любовью. Так замечательно!
    Он повернулся и только тогда мой член окончательно выскользнул. Оду полностью проснулся и посмотрел на меня с удивлением:
    - Хеме?..
    - Это был не сон, а грубая реальность. Я бесчестно воспользовался твоей беспомощностью.
    - Ну и какой я во сне? – с искренним любопытством спросил Оду.
    - Очень страстный. И почти столь же разговорчивый, как обычно.
    - И что же я нес? Какую-нибудь похабель? – при этом он самодовольно улыбнулся.
    - Придется разочаровать. Самым непристойным было мое имя. Ты был менее разнообразен в репликах, чем обычно. Называл меня любимым, солнышком… Это было так приятно, Оду! – признался я.
    Оду посмотрел на меня очень серьезно:
    - Но я тебя действительно очень люблю. Ты мое солнышко. Золотое.
    Но, признания признаниями, а выходной кончился, и пора было собираться на работу.
    - А сон был все-таки замечательным, - задумчиво проговорил Оду уже за завтраком, - и наводящим на мысли. По-моему, мы вполне заслужили отпуск. Как ты на это смотришь?
    - Я-то смотрю хорошо. Но не забывай, что отдыхать мы имеем право только по отдельности.
    - Думаю, что маманьку можно будет уговорить, - самоуверенно заявил мой друг. Впрочем, возможно, он был и прав. Если смог уговорить маманьку на черный рынок, то на одновременный отпуск обоих Консулов — да тьфу! - Хотел бы куда-нибудь смотаться?
    - С тобой — куда угодно!
    - А куда угодно вам, господин Консул?
    - Я слишком ригиден, поэтому хотел бы на Маринтибу. Там было так замечательно!
    - Поддерживаю.

    Через несколько дней Оду сообщил, что маманька отпустила нас вдвоем на десять дней на Маринтибу (в случае чего — недалеко), заявив при этом, что делает невероятное исключение. То есть, чтобы на подобные поблажки мы больше не рассчитывали. Поездка намечалась через месяц, во время которого я предвкушал, как мы будем проводить время. И работал как бешеный. Впрочем, как и Оду: нам надо было утрясать расписание и предусмотреть все возможности развития ситуаций без нас, с четкими инструкциями для замов. Саму организацию поездки взял на себя, естественно, Оду. От меня требовалось только собрать свой багаж и не опоздать (то есть, серьезно: на несколько часов, да и даже дней на собственный, консульский катер опоздать можно – все-таки, иногда хорошо быть начальником!). И еще Оду попросил взять хорошее снотворное, чтобы, в зависимости от дозы, можно было проспать хоть несколько суток и при этом как следует выспаться. На мой вполне резонный, по-моему, вопрос, а зачем, собственно, он, как обычно, пожал плечами:
    - Даже консульскому катеру надо больше суток, чтобы добраться до Маринтибы. Я не сомневаюсь, что мы сможем найти способ, как потратить это время, но, по-моему, правильнее будет как следует выспаться.
    Я не мог с ним не согласиться, тем более что последнюю неделю перед отлетом мы вообще практически не спали. Надо было принимать очередную делегацию, дни проходили в переговорах, вечера – в приемах с обаиванием, а по ночам, когда гости спали или развлекались, мы готовили документы. Так что, по-моему, мы и без снотворного могли продрыхнуть не одни сутки.
    Вечером в день отъезда (улетали мы ночью), уже перед нашим (внутренне – праздничным) уходом с работы (на десять дней, ура!) Оду вручил мне какую-то коробку:
    - Воспользуйся этим. А часам к десяти приходи ко мне.
    - Что это?
    Оду осклабился самым мерзким образом:
    - Наш с тобой доход. Контрабанда. Лучшая краска для волос в мире. Не беспокойся, у меня есть средство, - как я понял, из того же источника, - которое восстанавливает изначальный цвет. А сегодня – покрасься. Здесь несколько порций, так что должно хватить, - тут он, конечно, не удержался, чтобы не запустить руки в мои волосы и немного не помурлыкать. – Хорошо?
    Поскольку у меня все было собрано заранее и багаж отослан, времени вполне хватило, чтобы выкрасить голову. Краска оказалась черной. Обсушившись и расчесавшись, я посмотрел в зеркало – и обалдел. Никогда бы не подумал, что мне так пойдут черные волосы. Интересно, Оду об этом догадывался, когда выбрал для меня именно этот цвет? Мягкие черные локоны, сменившее мое "текучее золото", как называл его Оду, сделали мою излишне яркую красоту более строгой и изысканной, хотя и не менее эффектной. Уже не барокко, а скорее арт-нуво, хотя обоим этим стилям, с моей точки зрения, часто изменял вкус и чувство меры. Черт возьми, я понял Нарцисса! Он не был ни психопатом, ни извращенцем. Он просто был очень красивым. Я почти был готов влюбиться в незнакомого брюнета из зеркала. Упаковавшись в заранее приготовленную одежду (я уже был ученый и в дорогу надел джинсовый костюм и джинсовую же "мятую" рубашку) и не забыв серьгу-оберег, я даже успел немного покайфовать под Шенберга с коньяком, прежде чем отправиться к Оду.
    Он был у себя в кабинете, и я зашел неслышно, намереваясь предстать перед ним неожиданно и произвести эффект своей новой потрясающей внешностью. Но, увы! Театральные эффекты – прерогатива Оду. Когда я зашел, он, в черном шелковом халате, сильно открывавшем грудь и чуть спущенном с плеч, тоже перекрашенный, но в огненно-рыжий, работал за компом (а ведь мы договорились, что уже отдыхаем!), а наш подельник, по совместительству личный шофер Оду и вообще мастер на все руки, еще один рыжик, только темный – словом, Катце, вспомнив, видимо, старые навыки, заплетал Оду косички. Основная масса волос была уже обработана, Катце колдовал где-то в районе левого виска. Его движения были быстрыми, ловкими и в то же время ласкающими, почти вкрадчивыми, лицо же при этом - сосредоточенным и восторженно-блаженным. Подобное выражение я видел у Оду, когда он играл с моими волосами.
    "Да ведь он же влюблен в Оду, - осенило меня. - Интересно, а сам Оду об этом знает? Несомненно. Теперь понятно, откуда его безусловное доверие. Несчастный калека, обреченный на безнадежную любовь к своему великолепному шефу, разумеется, готов на все, чтобы стать хоть чуть ближе к своему кумиру. А Оду беззастенчиво этим пользуется. И время от времени позволяет такие вот, совершенно с виду невинные штучки, как сделать себе прическу. Бросает косточку голодному псу, чтобы тот не забыл, кто его хозяин. Жестокая игра! Оду догадывается, что еще и опасная? Самый верный раб может, в конце концов, взбунтоваться в ответ на царственное пренебрежение и потребовать свое. Впрочем, риск для Оду – любимое развлечение". Катце, не замечая ничего вокруг, продолжал свой изящный и страстный танец за спиной Оду, который, казалось, весь был поглощен работой. Чуть улыбаясь краешками губ. Наблюдать за ними дальше мне показалось неприличным: слишком уж интимной была не предназначенная для зрителей картина. И обозначил свое присутствие. Лицо Катце мгновенно переменилось, приобретя обычное почтительное выражение, которому шрам на щеке придавал оттенок мефистофельской иронии.
    - А, привет, - кивнул Оду, не отрываясь от экрана. – Мы скоро закончим. Здесь подождешь или в гостиной?
    - В гостиной кресла мягче, - отозвался я, крайне разочарованный. Оду на меня даже не взглянул!
    Минут через десять Оду заглянул в гостиную, где я потягивал вино, небезуспешно стараясь сохранить придуманную мной и очень, как мне казалось, выигрышную позу. Его косички были убраны в узел, заколотый на затылке какой-то длинной шпилькой. В этой расцветке, делавшей его глаза пронзительно-голубыми, и с этой прической Оду казался моложе и проще. И еще какой-то оттенок. Доступнее? Пожалуй, да. Причем, скорее, именно в сексуальном смысле.
    - Сейчас Катце и тебя заплетет. Тебе где будет удобнее: здесь, в кабинете или в спальне?
    - Без разницы, - если уж Оду решил, что мы оба будем с косичками, то спорить бесполезно. В конце концов, всегда можно будет расплести, он же сам и поможет. - А что, на Лирее нынче мода такая?
    - И не только там, - усмехнулся Оду. - Ты, Лешик, как всегда отстал от жизни. Давай тогда в спальню, а я пока еще немного поработаю.
    Я отставил недопитый бокал, встал и направился к двери. Оду наконец меня рассмотрел, и на его лице появилось страдальческое выражение — слишком явное, чтобы быть искренним.
    - Хеме, ты неисправим! Куда ты так вырядился?
    Я растерялся. Опять что-нибудь напутал? Но джинсы — абсолютно нейтральная одежда, повсеместно распространенная. Я упустил какую-то важную деталь?
    - А что такое?
    - Ну зачем ты опять так затянулся? - Что правда, то правда: люблю одеваться в облипку. И вовсе не для того, чтобы поражать всех окружающих своей фигурой. Просто так я гораздо лучше себя чувствую. Удобнее. Так же, как и с широкими поясами туго на талии. И сегодня пояс, естественно был. Весьма простой, впрочем, без фигурных пряжек и прочих вытребенек, которые Оду, кстати, любил. - Нарываешься? Возникнут проблемы с сексуальными домогательствами — помогать не буду.
    - А кто меня может домогаться? Обслуга корабля? Или ты после порции снотворного? Или охрана?
    Оду пожал плечами, и мы разошлись: он работать, я — заплетаться. Он так ничего и не сказал по поводу моей сегодняшней сказочной красоты, мать твою! Правда, может таким я ему не понравился. Говорить-то он ничего не стал — сам краску выбирал — но в восторге не был. Он ведь всегда предпочитал барокко, а не арт-нуво. Но мог хоть за меня порадоваться!
    По-моему, со мной Катце работал быстрее. Оно, впрочем, и понятно: тут он только работал. Его движения были легкими и аккуратными — у Оду всегда были профессионалы только экстра-класса. А если учесть, что голова у меня весьма чувствительная (в определенном смысле), а Катце еще не полностью пришел в себя после причесывания Оду, то я получил максимальное удовольствие от процесса. И параллельно задумался: а как относится ко мне Катце? Раньше меня это абсолютно не интересовало. Потому что мне казалось, что по определению никак. Деловой партнер в полуофициальном бизнесе. А в свете моего нового знания вопрос представлял интерес. "Он меня ненавидит? – думал я. - Ревнует? Завидует? Или наоборот, на меня упал луч великолепного светила по имени Ясон Минк, и, следовательно, я пользуюсь благосклонностью и возможно (почему бы и нет?) любовью и восхищением? Нет, все-таки Оду бывает редкостной сволочью".
    Когда косички были готовы, куафер спросил, что делать дальше. Я взглянул в зеркало и увял. Симметрично падающие на виски, подобно прядям волос, косички мне откровенно не шли. Я поблагодарил и сказал, что дальше разберусь сам. Катце поклонился и исчез. Аннигилировал. Вот что значит выучка! Я с тоской смотрел на бьющее по плечам безобразие. Оду, конечно, мастер маскировки, но стоило ли? А как я был хорош с локонами! Я убрал противные косички на висках, завязав их сзади узлом. Как ни странно, но на обычный двойной узел они согласились. Получилось даже ничего. Тут зашел наработавшийся Оду и стал одеваться. То есть, сначала он с себя все (халат) снял, так что зрелище облачения его в мягкие льняные брюки, бирюзовую футболку и темно-вишневую короткую курточку доставили мне истинное удовольствие. Особенно интересным мне представилось, конечно, то, что было перед этим. Оду, разумеется, в этом не сомневался, и с удовольствием демонстрировал мне "стриптиз наоборот". А потом Катце отвез нас в космопорт.
    - А твой шофер, кажется, в тебя по уши втрескавшись, - сказал я, когда мы остались наедине в салоне.
    - И давно, - спокойно отреагировал Оду.
    - А тебе не кажется, что, в таком случае ты, - тут я решил быть объективным, - мы ведем себя… недостаточно корректно.
    - Почему?
    - Пользоваться чужими чувствами, манипулировать…
    - Ой, только не надо! Кто бы говорил! Да ты сам только и делаешь, что припахиваешь других работать на себя. За так. За красивые глаза. А мне нельзя, что ли, хоть раз воспользоваться?
    Я хотел было возразить, но вдруг понял, что Оду прав. Не мне его осуждать. Я ведь действительно постоянно пользуюсь чьей-то симпатией в корыстных, строго говоря, целях. Даже на задумываясь. Вот недавний пример: мой хороший приятель, друг, можно сказать, попал в затруднительное положение. По собственной безалаберности, между прочим. Отчаявшись и достав просьбами уже всех своих знакомых, обратился ко мне. Почти случайно, между делом. С оговоркой, что вряд ли… С просьбой, помощь в которой никак не могла быть возможностью Второго Консула. Ну есть вопросы, которые куда проще и эффективнее решаются не "сверху". Я выслушал и честно решил помочь, хотя область была не моя. Но среди моих знакомых… Проще говоря, я легко напряг моего приятеля, с которым вижусь раз год – много, тот – своего бывшего любовника, который, в свою очередь – своего бывшего коллегу. Мой растяпа-друг получил все, что ему было нужно. Такая вот многоходовка. Но ответить Оду я все-таки был должен.
    - Пользуйся, конечно. Только осторожно. Твой компьютерный гений кажется мне человеком, который может быть очень опасен.
    - А как же иначе? Другой бы не подходил для своей роли.
    После чего мы торжественно заглотили таблетки и вскоре, каждый в своей каюте, честно отключились до самого приземления в Сэди.

  15. #15
    Где я обнаружу пропавшую душу?
    Боюсь, что вся выкипела наружу!

    Наш визит на Маринтибу был частным, так что мы спокойно погрузились в посольский лимузин без особых знаков и в сопровождении какой-то посольской сошки и двух андроидов охраны быстро добрались до места – прелестной виллы на берегу моря, в часе езды от Сэди. Горы вдали, лес вокруг и частично на территории виллы, постепенно и ненавязчиво переходящий в пейзажный парк, и море. Сказка!
    Даже толком не обустроившись, мы рванули на пляж. Который был правильным: часть его - расчищенной, с мягким входом, а часть – дикой: с подводными растениями и их обитателями. Даже было нечто, похожее (во всяком случае, по фильмам) на коралловый риф. Так что мы оттянулись по полной. А чем закончился наш отдых на лужайке, не трудно догадаться. Тем самым. Вернувшись на виллу, мы все-таки рискнули распаковать свои вещи, после чего Оду заявил, что намерен отправиться в Сэди. Идея мне понравилась.
    - Только мне надо кое-что настроить, так что одевайся и жди меня. И, пожалуйста, постарайся выглядеть прилично, насколько это конечно возможно.
    Поскольку представления Оду о приличиях для меня всегда были загадкой, я выбросил из головы его совет и оделся, как хотелось. Подождал Оду в гостиной, потом, когда надоело, пошел к нему. Он что-то сосредоточено набирал на своем ноутбуке.
    - Над чем ты завис?
    - Налаживаю программку для охраны. Сейчас закончу.
    - Какую программку?
    - Ты что, хочешь гулять в сопровождении?
    Дьявол! Я совсем забыл, что мы – лица официальные, особо ценные, и нас надо охранять. И охрана в лице андроидов будет ходить за нами по пятам, хоть в оперу, хоть в бордель.
    - Вот именно, - кивнул Оду. – Я тоже так думаю. И теперь, пока мы будем гулять, охрана будет видеть, что мы на вилле. Камеры будут исправно показывать, как мы гуляем по парку, пьем вино, трахаемся.
    - Но каким образом, черт возьми?!
    - Накладываю записи, которые сделал еще в Эосе, на местные интерьеры и пейзажи и на наши новые прически и одежду.
    - То есть, ты хочешь сказать, что записывал наши свидания?! И они увидят…
    - Ты предпочитаешь, чтобы они видели наши забавы в режиме он-лайн? Так они уже просветились.
    Мне стало очень не по себе. И то, что Оду, даже не предупредив меня, нас снимал, и то, что все видят… Ну, не все, конечно, но кто-то…
    - Хеме, что с тобой? Ты чем-то недоволен?
    - Разумеется. Не хочу, чтобы кто-то видел… Все равно, что.
    - Увы, нам без этого не обойтись. Но не "кто-то", а только охрана. Ну, и маманька, если заинтересуется. И, пожалуйста, когда обсуждаются подобные вопросы, стой так, чтобы твое лицо при этом не попадало в камеру. А то наши профи по губам прочтут – и вот тогда нам мало не покажется.
    Я кивнул. Оду, разумеется, был прав. Он, в отличие от меня, сообразил все с самого начала и придумал великолепную защиту. Все-таки, он редкостный умница. О чем я ему и сообщил.
    - А кто писал эту чудесную программу? Твой влюбленный гений?
    - Естественно. Нет, я бы тоже смог, но пропарился бы неделю.
    Наконец мой друг закончил настройку и подключил "дезу". После чего мы незаметно выбрались из дома (Оду меня инструктировал), прошли на лесистую часть территории, немного погнули ограду ("Не волнуйся, сигнализацию я на время тоже отключил") и тайно покинули нашу резиденцию. Хохотали мы при этом, как полоумные. Четверть часа прогулки по лесу (вообще-то, хватило бы и пяти минут, но какой воздух! какие запахи! шорохи!) – и мы оказались на шоссе. Поймали какую-то машину и через час с небольшим были уже в Сэди. По дороге просвещая любопытного и разговорчивого водителя на предмет жизни на Лирее в ответ на рассказы о Маринтибе.
    Весь день мы шлялись по Сэди, а к вечеру вернулись домой – тем же путем, разумеется. Первую половину следующего дня мы провели на вилле, а к вечеру опять сбежали. Оду вполне насладился "спокойной растительной жизнью", как он выразился, и теперь желал "встряхнуться". Так что для начала мы прошлись по барам, после чего отправились в "Какаду". Он был на месте и даже мало изменился. Мы пили, разглядывали публику, поиграли на бильярде (право, стоило ради этого покидать Эос!), потанцевали (с полным удовольствием).
    И познакомились с двумя очаровательными девушками. Обе оказались студентками местного университета (одна училась на программиста, другая – на биолога, так что общие темы нашлись легко), были умненькими, приятными собеседницами и весьма пикантными. И, естественно, не могли устоять перед нашими чарами (да и не особенно пытались). Конечно, до этого у Оду были женщины (уж не знаю, сколько, но, по-моему, немного), но, в отличие от меня, он получил свой опыт в дорогих мидасских борделях, так что подобное приключение для него было в новинку. Подружки снимали небольшую квартирку на окраине Сэди (обе были маринтибки, но не из столицы), куда нас и пригласили. Они были веселыми, азартными, хотя, конечно, не столь изощренными, как наши отечественные шлюхи. Так что мы получили массу удовольствия. Нам с Оду даже удалось спровоцировать их заниматься любовью друг с другом, чего они, по их собственному признанию, никогда не делали и вообще считали себя стопроцентными натуралками. Друг от друга нам перепали только крохи – но ведь так и задумывалось. Так что вернулись мы уже утром, когда, с точки зрения охраны, мирно спали.
    Наш дальнейший отдых продолжался в том же духе: то мы честно проводили время на вилле или отправлялись с визитом к послу (им, кстати, оказался тот самый второй зам – теперь уже, естественно, бывший: Оду, как всегда добился своего), то сбегали, чтобы прокатиться в Вельцану, бывшую столицу Маринтибы (естественно на взятой в прокат машине с отключенным бортовым компьютером, на бешеной скорости) или посетить концерт интересующей Оду группы. Оперы нам, к сожалению, не выдали, но гастролировала известная балетная труппа. И я еще раз убедился, что эффект театра, реальное присутствие – великая вещь. Раньше я к балету относился с достаточным скепсисом, но теперь свое мнение изменил.

    Вообще это время на Маринтибе было странным, и похожим, и непохожим на наше первое посещение Сэди. Да, те же потрясающие краски, то же море, та же роскошная природа. Вновь оказавшись среди этого великолепия, я ничуть не был разочарован (чего, в глубине души, боялся: ведь я уже много где побывал). А восторг от первого знакомства сменился радостью узнавания. Но тогда, в наш первый приезд, было слишком много страстей. Всего было слишком: дикая нервотрепка, сменяющаяся эйфорией, перебор и впечатлений, и чувств. Даже тот, "спокойный", прекрасный день, который я до сих пор храню как самое чудесное воспоминание – как бесконечный набор картинок: хохочущий Оду, весь в сверкании брызг; гусеница, обвивающая мой палец; забавный трактирщик с артритом; бешеный танец (никогда, ни до, ни после, я так не танцевал); объятия в море… Великолепно, чудесно, прекрасно – но слишком интенсивно, сконцентрировано. Теперь концентрат был разведен в правильной пропорции.
    Только много позже я понял, что, легкомысленно соглашаясь на легкомысленное предложение моего друга отправиться в отпуск, мы даже не понимали, на что, собственно, подписываемся. И сильно рисковали. Ведь до того мы никогда вместе не жили. Да, постоянно виделись, проводили вместе много времени, занимались вместе самыми разными делами. В сущности, самые длительные расставания случались, когда я уезжал на какую-нибудь очередную конференцию. Всегда рядом – но все-таки не вместе. Постоянные встречи – но не существование бок о бок. А оно оказалось… Даже не знаю, как сказать: чудесным? милым? хорошим? удобным? Оно просто оказалось. В очередной раз подтвердилась моя мысль о том, что нам нас мало. И получив друг друга полностью, мы не готовы были расцепиться ни на минуту. И речь идет не только о постели, даже, пожалуй, о ней – в меньшей степени: ведь то, что мы друг другу желанны и всегда старались изыскать любую возможность трахнуться, нам было известно. Разговаривать. Не обсуждать возникшие в любой сфере нашей жизни проблемы, а просто трепаться. Ни о чем. Или обо всем. Мы не могли наговориться, как не могли нацеловаться. Быть вместе нам было просто здорово. Разумеется, какие-то (довольно мелкие, впрочем) недовольства или несогласия были – не могло их не быть у двух взрослых самостоятельных людей со своими привычками – но, уже обученные, мы их решали тут же, высказывая несогласие и не копя раздражение. Словом, отпуск получился классным. И, конечно же, слишком коротким.

    Вновь оказавшись на катере, мы первым делом стали приводить себя в надлежащий вид. Расплетать многочисленные косички было делом долгим, и мы им занимались в четыре руки: сначала разбирались с Оду, потом со мной.
    - А знаешь, - сказал Оду, когда мы сушили волосы, приобретшие вновь естественный цвет, - тебе очень шли черные локоны.
    - Ну нет чтобы раньше сказать! Я так этого ждал, - не выдержал я.
    - Только вид у тебя в них, - продолжал Оду, - был совершенно блядский.
    В соответствии со сложившейся традицией, обратный путь мы провели в основном в постели. На этот раз – действительно в постели: кровати консульского катера были не в пример удобнее и, главное, больше коек кают корабля, на котором мы путешествовали в прошлый раз. Нет, на Маринтибе мы очень много занимались любовью – как никогда. Раньше так нам просто не удавалось. В спальнях и других комнатах виллы, в лесу, на лужайках, в море (на этот раз мы были более внимательны и трезвы, так что обошлись без травм); устраивали шоу. "Ничего, - думал я с некоторым злорадством, - вот пусть маманька и полюбуется. Может, сделает какие-то выводы на предмет того, как надо организовывать режим работы для верхушки администрации Амой". И все-таки оставшись наедине в замкнутом пространстве, вновь занялись сексом. Конечно, процесс возвращения нашим прическам первоначального вида во многом нас спровоцировал. Но, честно говоря, не он, так что-нибудь другое.
    - Кролики, - вслух подумал я, придя в себя после очередного оглушительного оргазма и рассеянно поглаживая соблазнительную белую задницу Оду. – Просто кролики. Белые, пушистые, с длинными ушами и красными глазками.
    - Ага, - согласился Оду, лениво поворачиваясь на бок и запуская руку в мои волосы, - кролики. Чистая линия. Идеальный объект для опытов.
    Поразительная все-таки способность так вот легко и непринужденно ломать кайф! Правда, он тут же исправился, принявшись целовать меня своими чудесными быстрыми поцелуями.

    И все-таки эта поездка что-то неуловимо изменило в наших с Оду отношениях. Как будто все, что до этого было разрозненным, собралось в нечто единое. Это очень трудно, практически невозможно объяснить словами. Мы лучше друг друга узнали? Нет. Стали больше доверять? Нет. Стали внимательнее и терпимее? Тоже нет. Но… Возможно, это только мое ощущение, а для Оду было как-то по-другому, но тоже было, я уверен. На Маринтибу уезжали друзья, любовники, рабочая команда. А вернулась с