+ Ответить в теме
Страница 2 из 3 ПерваяПервая 1 2 3 ПоследняяПоследняя
Показано с 21 по 40 из 55

Тема: Хамелеон и одуванчик (NC-21)

  1. #21
    Словом, весь день я разрывался между Феоном и Паулем. И когда вернулся домой, то застал там уже с полчаса, если не больше, ждущего меня Эмиля. Который, откинувшись в кресле и завязавшись ногами, слушал "Трубадура", слегка покачивая головой в такт музыке. Хорошо, что я вовремя вспомнил и распорядился, чтобы приготовили ужин на двоих. Я вместе с Эмилем прослушал Саковска, после чего решительно заявил, что собираюсь есть – с ним или без него. Иначе паду от бескормицы. Эмиля уговаривать, разумеется, не пришлось. Печеные мидии были хороши, даже Эмиль, несколько настороженно относящийся к моллюскам, вынужден был это признать. А вот на ростбиф смотрел обиженно. Я отрезал ему чуть подсохшие хвостики, а сам с наслаждением принялся за сочащуюся кровью середку. Эмиль разминал в пюре чудесный молодой картофель, перемешивая его со взбитыми сливками, и с явным удовольствием наблюдал, как я наворачиваю ростбиф с маринованной фасолью.
    - Я вижу, у тебя в самом деле все хорошо. - Я кивнул, чувствуя приятную теплую тяжесть в желудке. Отхлебнул вина. – Значит, у меня получилось.
    - Что?
    - Перезагрузка.
    - Какая перезагрузка? – не понял я. Он о работе, что ли?
    - Твоя. Ты ведь сам сказал, что все хорошо. И весь такой живенький. Я тебя перезагрузил.
    - Перезагрузил? Меня? Зачем?
    - Сейчас объясню. Только, пошли в гостиную, разговаривать уютнее. Кофе можно там. А то здесь мне все время хочется чего-нибудь съесть.
    - Так ешь!
    - Нет, поздно.
    Он ухватил большую пятнистую оливку, отправил в рот и, прихватив остатки того самого фруктового вина (я был прав, понравилось!) и бокал, направился в гостиную. Я со своим красным - следом.
    - Ты сейчас вполне вменяем, так что объясню. Я, конечно, ничего не понимаю в чувствах и всяких психологических тонкостях, но глаза-то у меня есть. И мозги тоже. И я видел, что последнее время ты был… не очень.
    - Когда ты меня видел?
    - Ну, видел. Ты меня просто не замечал. А когда Феон сказал…
    - А Феона ты откуда знаешь?
    - Мы с ним старые приятели. Только приятели, у него вся страсть направлена лишь на науку. Везет же! – вздохнул он.
    Этому я всегда поражался: нелюдимый вроде и вопиюще несветский Эмиль имел, на самом деле, множество друзей и приятелей. Куда больше чем я, тоже, в общем, нелюдим. Если убрать все более-менее вынужденные знакомства и связи, то "сухой остаток" у меня много меньше.
    - Так вот, - продолжал Эмиль, - Феон при нашей последней встрече пожаловался, что ты совсем плох. И я понял, что ты завис. Ну, как комп зависает. И решил тебя перезагрузить. Аккуратно так.
    - То есть, специально…
    - Ага, - кивнул Эмиль. – Сначала напоил тебя под глубокую, но свободную от страстей музыку, потом еще расслабил… В конце концов ты выключился, - Эмиль явно был доволен собой не мог удержаться от легкого хвастовства, - а когда включился, я тебя стал грузить заново. Развел на разговор о работе, затем, видя, что говоришь здраво, стал толкать телегу о своих делах, так, чтобы тебя заинтересовать и окончательно ввести мозги в рабочий режим. Но ты меня поразил, признаюсь. Я надеялся, что ты уловишь противоречие, и только собрался рассказывать теорию Вея, как ты же мне ее сам и выдал! Почти точно. Ведь получилось?
    - Получилось, - вздохнул я.
    Действительно, перезагрузил. Хотя я бы скорее назвал это своеобразным мягким вариантом шоковой терапии. Оксюморон, конечно.
    До меня стало постепенно доходить, что последние месяцы я и впрямь был плох. Что, вообще говоря, это была клиника. Самая настоящая. А я, вместо того, чтобы жрать таблетки или просить помощи у коллег, пребывал в полной уверенности, что все, в общем, нормально. Даже на медитации… Стоп. Я ведь все это время вообще не медитировал, хотя с двенадцати лет делал это регулярно. Сорок минут в неделю мне удавалось выкроить даже при самом напряженном графике. Я просто забыл! Позорище! Как мог я, профессионал, не видеть и не понимать, что происходит! Конечно, у меня было слабое оправдание: я настолько привык за двадцать лет, что Оду рядом (пусть и в разном качестве), что не представлял себе мира без него. Или он должен был быть таким: тусклым, безрадостным.
    - Спасибо, Эмиль! – искренне сказал я. - Огромное! Ты, похоже, меня спас. Я действительно завис.
    - Вот видишь!
    - Вижу. Стыд-то какой! Как я сам не понял, что пора сдаваться! Но… Честно говоря, я скорее заслуживаю наказания в виде депрессии (вообще-то, это она, родимая), чем радоваться жизни во всех ее проявлениях. Хотя по-человечески предпочту последнее.
    - О, даже так? И за что, позволь узнать?
    - Я виноват в гибели Оду. У меня была возможность спасти его, но я даже не попытался, - видя недоверчивое удивление в глазах Эмиля, я решил все рассказать. – Ты же не знаешь, что, на самом деле, произошло. Только это – сугубо между нами.
    - Да я уже привыкать начал к вашим тайнам. Это что, как-то связано с теми файлами?
    - Не совсем.
    И я рассказал ему все, что знал. Чему был свидетелем, что рассказывали Оду и Катце, что узнал от Паламеда.
    – Вот так, - закончил я и потянулся за сигарой.
    Меня отчетливо трясло. Я наверняка был более разобранным, чем Катце в подобной ситуации – тогда, у меня в "норке". Тот хоть сидел в кресле, а я во время рассказа ходил из угла в угол. Впрочем, перед Эмилем-то мне что изображать?
    - Бедный ты мой, - Эмиль подошел ко мне, погладил по волосам. – Это ж надо! Теперь немного понятнее, почему ты так… Да, - покачал он головой после паузы, - жуткая история. И нелепая. Бр-р-р, - он передернул плечами.
    - А я ничего не сделал! Пальцем не пошевелил, чтобы отвести беду. Защитить. Я должен был настоять поехать с ним!
    - Смог бы?
    - Скорее всего, нет. Но если бы я поехал следом!
    Я начал было рассказывать, что бы тогда изменилось, но Эмиль меня прервал. Резко и даже жестко:
    - Так не пойдет. Сядь. Несколько вдохов, выпей вина, - он вынул из моих пальцев так и не закуренную сигару. В его словах и жестах была такая уверенная сила, что мне стало понятно, как он может регулярно спорить с маманькой. – И помолчи. Сам ничего не говори. Только отвечай на мои вопросы. Договорились? – Я покорно кивнул. – Итак, ты не смог уговорить Ясона поехать с ним. Что ты делаешь?
    - Беру машину и еду.
    - За ним?
    - Да. То есть, не слежу, а просто еду к Дана Бан.
    - Ты там когда-нибудь бывал?
    - Что я там забыл? Но местность представляю.
    - Хорошо. Ты подъезжаешь. Что дальше?
    - Оставляю машину за поворотом, иду вперед и смотрю, что происходит. Стараюсь, чтобы меня не заметили.
    - Поскольку ты выехал позже, а машину оставил раньше, то Ясон тебя намного опередил. К тому времени, как ты выбрал себе наблюдательный пост, он был уже на месте. Скорее всего, ты видишь, как они с этим Гаем входят внутрь. Что делаешь?
    - Разумеется, иду за ними.
    - Прекрасно. Если ты не хочешь, чтобы тебя видели, то подходишь к мосту только когда они уже скрылись. И?
    - Захожу внутрь и ищу их.
    - Как? Предположим, что ты не забыл прихватить с собой фонарь и у тебя даже есть план здания. Куда пойдешь?
    Я немного растерялся: как-то никогда об этом не думал.
    - Присмотрюсь, прислушаюсь…
    - Сомневаюсь, что полы там идеально гладкие и покрыты ровным слоем пыли, чтобы читались следы. Там мусор, осколки, следов много всяких, да ты и не специалист. Услышать ты ничего не можешь: это огромный лабиринт, разделенный на отсеки, с тяжелыми дверями, рассчитанными защитить от атомного удара.
    - Я бы все равно искал.
    - И никого бы не нашел. А связь там не работает. Ты бы метался в поисках, пока не начались бы взрывы. Что дальше?
    - Еще настойчивее бы искал. Кричал, звал…
    - И в результате Амой в одночасье лишилась бы обоих консулов.
    - Ну, - протянул я, сбитый с толку, - если бы я понял, что поиски безрезультатны, то постарался бы выбраться. Хотя… - По моим ответам выстраивалась вовсе не та картина, которую я себе не раз представлял.
    - В общем, ты, кажется, понял: ты не помог бы Ясону, не спас бы его, но, скорее всего, погиб бы сам. Вероятность того, что ты остался бы жив, очень мала. Поверь, как специалист говорю. А что еще и Ясону помог…
    - Значит, мне не надо было идти за ними? Надо было остаться? Тогда я бы увидел, как подъехали Катце с Рики. Вытряс бы из Катце все, что он знает, и пошел бы за Рики, стараясь не упускать из виду.
    - И что бы это изменило? Об угрозе взрыва ты все равно не знал бы. Предположим, вы все там встретились, немного побазарили под взрывы и отправились бы прочь. При той расстановке сил, которая была, ты бы шел где?
    - Позади, конечно.
    - Так что тебя просто бы завалило.
    - Ты хочешь сказать, что, при любом раскладе, у меня бы все равно ничего не вышло?
    - Не при любом. Вот если бы ты стоял около своей машины и наблюдал… Наблюдал, как скрылись в глубине Ясон и Гай, как потом туда отправился Рики, просто бы смотрел, и только когда начались взрывы, вызвал бы спасателей – вот тогда маленький шанс был бы. Но ведь ты не стал бы просто стоять и смотреть?
    - Нет, - признал я.
    Глупо, но я был почти разочарован. Эмиль был абсолютно прав, если смотреть трезво, я ничем бы не смог помочь. Но мне было жалко расставаться с фантазией, как я спасаю Оду. И не хотелось верить, что все было предопределено и я, как ни старался, все равно бы ничего не смог сделать.
    - Значит, - со смешным упорством продолжал я, - мне надо было не слушаться Оду и самому вызвать накануне спецназ в Дана Бан.
    Эмиль искренне рассмеялся:
    - Рауль, ну что ты несешь! Ваша с Ясоном беда была в том, что вы не восприняли Гая всерьез. Но считать его уж вовсе идиотом... Таким, чтобы после наглого разговора с Консулом всю ночь находиться на месте назначенной встречи... К тому же, если верить вашему Катце, в ту ночь ни Гая, ни Рики действительно не было в Дана Бан. Успокойся, пожалуйста! Смерть Ясона — трагедия, но ты ничего не мог сделать.
    - Должен был смочь. Предугадать. Я ведь опасался чего-то подобного, правда, не с такими последствиями.
    И я стал рассказывать о своих страхах, о нашем разговоре с Оду тогда в лаборатории, о своем плане. На этот раз Эмиль меня не перебивал. Не знаю, зачем я ему все это рассказывал, все время отклоняясь в сторону, поясняя, дополняя. Вряд ли я хотел его убедить, да и зачем? Наверное, мне надо было просто выговориться.
    - Вот видишь: ты сделал все, что мог, даже больше. Ясон погиб, по собственной ли неосторожности, по нелепому стечению обстоятельств или почему еще — не знаю. Но в его смерти нет твоей вины.
    - Если бы! - вздохнул я. - Но увы. Веди я себя с ним по-другому, то ничего бы и не было. Ни этой ситуации, ни вообще Рики. Он был бы не нужен.
    - Ты виноват в том, что не давал Ясону тебя связывать и бить?
    - Нет, что ты! - искренне запротестовал я, не сразу сообразив, откуда у Эмиля подобные мысли. Потом вспомнил ту нашу встречу, когда они с Оду поэкспериментировали. - Хотя... Не знаю... Может быть, если бы я догадывался... точнее, если бы знал, чем все это может грозить, то... Соглашался бы изредка... Но... - Признаться, мне трудно было себе это представить. Да и Оду на это вряд ли бы пошел. - Не знаю.
    - Тогда о чем ты?
    - Я его соблазнил, развратил. Он же азартный... был. Начал искать... "Никогда не развращайте любимых", как сказал один старинный писатель. А я...
    - Кстати, а Ясону он нравился?
    - Думаю, он не читал. Может, глянул из любопытства, но не более. Слишком занудно и тяжеловесно.
    Эмиль улыбнулся:
    - Понятно. То есть, ты считаешь, что... Что старый развратник совратил невинного мальчика? Он что, был девственником?
    - Не совсем так. У него была пара коротких связей, но они его явно не впечатлили. Секс его не интересовал. А я к тому времени... Ну, ты знаешь.
    - Вы ведь одногодки, правда? Сколько вам было? Семнадцать? Двадцать?
    - Больше. Где-то за полгода до того, как я вас познакомил.
    - Долго же вы тянули! Нескромный вопрос: почему?
    - Не были уверены. Боялись разрушить нашу дружбу. Много всякого. За него не ручаюсь, мы никогда об этом не говорили. В смысле — почему.
    - И ты хочешь меня уверить, что блонди, которому за двадцать, можно соблазнить и, как ты выразился, развратить? И не просто какого-нибудь блонди, а Ясона Минка, редкостного умницу, трезвого, прагматичного и волевого? Ставшего вскоре одним из самых ярких и успешных Первых Консулов за всю историю Амой? Не хохочи мои туфли! Просто ты сделал первый шаг. Всегда кто-то делает первый шаг, в любой паре. Даже если проститутку снимаешь. А судя по тому, что я сам наблюдал, к тому моменту Ясон желал тебя не меньше, чем ты его. И если бы не решился ты, то через месяц-другой он сам бы взял на себя инициативу.
    - А если нет?
    Эмиль пожал плечами:
    - Ну, если бы вы оба продолжали изображать крепкую мужскую дружбу, и Ясон бы уверился, что он тебе безразличен, ну, сексуально, я имею в виду, то, возможно, у вас ничего бы и не срослось. Хотя вряд ли. Но отчаявшись добиться твоей взаимности, он, с его-то темпераментом, рано или поздно нашел бы кого-то другого. Может и не столь великолепного, как ты, но достаточно заинтересованного и изощренного, чтобы, как ты говоришь, впечатлиться.
    - Но, не имея меня, он мог бы выбирать! Нашел бы что-нибудь подходящее в своей среде.
    - Насколько я знаю, он и так мог выбирать. И выбирал. И искал. Рауль, с тобой или без тебя, но он все равно нашел бы Рики. Ему был нужен именно он. И ты, как никто другой, знаешь, что речь идет не только о постели!
    - Знаю. Он его любил.
    - Но он и тебя любил. Очень. Я это видел.
    - Тоже знаю.
    Последние слова я произносил уже очень тихо. Я был согласен со всем, что говорил Эмиль. Больше того: он рассуждал точно так же, как я. Приводил мне те же аргументы, что я в свое время Оду. Мне не только не хотелось спорить, я не мог понять, как мог долго и всерьез заморачиваться подобной чушью. Я закрыл лицо руками: так было удобнее думать. Тогда, сразу после взрыва и маманькиного припадка, находясь в полном смятении чувств, я принял рожденную простой ассоциацией мысль за истину. Даже не стал раздумывать. В моем сознании она стала аксиомой. Я действительно завис, Эмиль прав. И я ни в чем не виноват. "Я имею право на жизнь", - я даже не подумал это, мысль словно сама возникла у меня в голове. Приехали! Это что же, у меня были сомнения? Три "ха-ха". Вот уж не думал, что способен на такую глупость! Я испытал громадное облегчение. Чисто физически, словно скинул двухсоткилограммовый рюкзак, который долго носил. Я пошевелил освободившимися плечами, которые сладко заныли, изогнул спину. Как же я был напряжен все это время! Закинул голову назад, на спинку кресла — и тут у меня из глаз потекли слезы. Свободно, легко. Нельзя сказать, что у меня большой опыт по этой части, но я бы все-таки не сказал, что плакал. Как-то по-другому надо назвать.
    - Рауль, что с тобой? - Эмиль отнял мои мокрые руки. Обычное сонное выражение, не сходившее с его лица в течение всего вечера, сменилось растерянностью и даже, пожалуй, испугом. Прищуренные глаза округлились.
    - Все в порядке, не волнуйся, - улыбнулся я. - Сейчас пройдет.
    Похоже он поверил, что ему не придется срочно вызывать моих коллег, и вернулся в свое кресло. Но вид у него был озадаченный. Еще бы! За несколько часов я выдал ему такой спектр и такое количество эмоций, которое он не видел, наверное, за всю свою жизнь. Я и сам понимал, что веду себя из ряда вон. Но мне было все равно. Такого я не позволял себе никогда и ни при ком. Даже при Оду. А сейчас мне было наплевать. И совершенно не было стыдно. Наверное, я просто очень устал за последние месяцы. Точнее, за время, прошедшее после гибели Оду.
    - Спасибо тебе огромное, - сказал наконец я, когда слезы перестали течь. - Ты просто гений. Ты так классно вправил мне мозги. В самом деле, благодарен. Ты меня освободил, - я сам удивился, услышав, что сказал. Что не только решился сформулировать свое состояние для себя, но и произнести вслух.
    - Да завсегда пожалуйста. Все хорошо — и ладно. Правда, я так и не понял, как можно париться из-за такой ерунды.
    Я пожал плечами. Теперь я тоже не понимал. Эмиль улыбнулся, продолжая автоматически отщипывать виноградины от лежащей на блюде грозди.
    - Черт! - воскликнул я. - Кофе! Я же забыл. Сейчас распоряжусь.
    - Да не надо. Поздно. Кофе на ночь вредно.
    Бороться с жесткими представлениями Эмиля о здоровом образе жизни у меня не было сил. Мы еще выпили вина, и я внятно поблагодарил наконец Эмиля за помощь в обсчете. Он стал объяснять мне что-то, но я замахал руками: уволь. Иначе я в ответ буду объяснять природу этого эксперимента. Технические подробности в любой науке для непрофессионала скучны и непонятны. Зато мы обсудили, каким образом я как директор института могу послать наших математиков на обучение в центр, которым руководил Эмиль. Он встал, допив бокал:
    - Я пойду.
    - Не хочешь остаться?
    - Нет, - он покачал головой, - ты же знаешь: у меня режим.
    - Жаль, - честно сказал я.
    Нельзя сказать, что я умирал от вожделения, но мысль о сексе была очень приятной. И мне не хотелось отпускать Эмиля. После того, что он провернул со мной, мое доверие к нему стало почти безграничным. И я опасался, что, оставшись сейчас один, потеряю то, казавшееся мне еще очень хрупким, чувство свободы и полноты жизни, которое уже подзабыл. Но я и так его сегодня напряг дальше некуда, так что мы попрощались.
    Когда Эмиль ушел, я вылил в бокал остатки вина, взял сигару, все еще сиротливо лежащую на столике, и с наслаждением закурил. Впервые за все это время. И, тоже впервые, позволил своим мыслям течь, куда они хотят. Я думал, без отчаяния и стыда, лишь с легкой досадой, что надо постараться научиться быть более внимательным. Я всегда, при всей моей к нему симпатии, держал Эмиля за бесчувственную машину (то есть, по сути, за нечто даже более жесткое, чем маманька!), которая умеет классно трахаться — а он, оказывается, вон какой тонкий и чуткий. И готов помочь в беде не другу, даже не приятелю, а просто партнеру по койке, с которым приятно в перерывах между трахом перекинуться парой фраз. Да и на собственное поведение и реакции неплохо бы обращать внимание. Может, ввести в браслет напоминание о времени медитации? Если бы я хоть вспомнил, хоть сообразил, что давно этого не делал, то, может быть, задумался: почему? Все-таки не понять, что со мной происходит, не отследить, запустить так, что посторонние, в общем, люди начинают не просто замечать, что я не в себе, а проводить целую акцию по приведению меня в нормальное состояние (причем, сознавая мою неадекватность, даже не пытаясь что-то со мной обсуждать) – это перебор. Даже учитывая, что, когда субъект и объект совпадают, результат сомнителен. А еще я думал об Оду. И мне было очень грустно и обидно. Почти – все-таки только почти – до слез. Но без боли.

  2. #22
    Такой утрате не грозит забвенье

    С этого времени мы стали часто встречаться с Эмилем. Нет, наши любовные свидания стали не намного чаще – свой режим он соблюдал безукоризненно. Хотя, судя по всему, сохраняя возможность выбора, он (пока, во всяком случае) остановился на мне. И правила оставались прежними. Но мы стали встречаться с ним просто, чтобы поговорить. Или помолчать. Сходить вместе на концерт или выставку (и тех, и других, благодаря моим стараниям на посту Второго, стало больше, да и качество возросло). Просто погулять по Ботаническому саду (который Эмиль очень любил). Посидеть в кафе. В шахматы с ним мы, правда, не играли. То есть попробовали один раз. Но он дважды подряд поставил мне быстрый мат, и сразу стало понятно, что ему со мной играть неинтересно.
    Мне и раньше с ним было легко, а теперь, после того, что он сделал для меня, и того, что обо мне узнал, мне стало… Комфортно? Спокойно? Безопасно? Что-то про это. И про доверие. Пожалуй, он был единственным человеком из всех, кого я знал, с кем я чувствовал, что могу быть абсолютно естественным. Ничего не изображая, не стараясь казаться лучше или хуже, или просто другим. Хотя мне и было приятно слышать от него похвалы. Именно похвалы, а не комплименты, которых он сроду не умел говорить. Пожалуй, даже с Оду такого не было: ему-то я всегда стремился понравиться и похвалу заслужить. Даже когда устроил истерику.
    Наверное, мы забавно смотримся с Эмилем со стороны, когда сидим и молчим друг напротив друга: двое нелюдимых чудаковатых ученых. И иногда я думаю, что, может быть, сложись жизнь иначе, то у нас с ним что-нибудь могло получиться. В смысле: любовь или типа того. Если бы не было Оду. Если бы я бы его не знал, и не было того, что было. Тогда, когда мы были на пятнадцать лет моложе. Но сейчас это не имеет значения. И дело не в том, что я считаю своим долгом быть верным памяти (не считаю), и не в том, что я стар (вовсе нет), а потому, что нам обоим это не нужно. Мы оба уже вполне сложившиеся и самодостаточные, и по натуре все-таки одиночки. Но то, что Эмиль существует, то, что с ним можно встретиться просто так, чтобы поговорить ни о чем или помолчать о чем-то серьезном, что мы можем поделиться друг с другом своими радостями или неприятностями, что мы готовы (теперь я это знаю) поддержать друг друга – это хорошо. Правильно.

    А учебный год тогда наступил как всегда неожиданно, и я опять не был к нему готов, и мои лекции превратились в то же безобразие, что и раньше. Студенты смотрят на меня с восхищением. Еще бы! Ведь я – живая легенда. Второй Консул при и вовсе легендарном Ясоне Минке, сумевший удержать страну после его гибели. Ученый, отказавшийся ради науки от блестящей политической карьеры. А плюс к тому – веселый дядька, не заморачивающийся проблемами дисциплины среди студентов, приколист и вообще замечательный красавец. Так что по опросам я прочно занимаю первое место как любимый преподаватель факультета. И мне это почему-то нравится.
    Моя творческая, научная импотенция полностью прошла после "перезагрузки", и, надеюсь, не вернется еще очень долго (хорошо бы, конечно, никогда – но таких счастливцев мало). Я много езжу, выступаю на конференциях и все чаще оказываюсь в президиуме. Некоторые мои работы, и по генетике, и по нейрофизиологии, признаны классическими. Благодаря политике Оду, которую продолжает Вольфганг, наши отношения с миром стали более человеческими, и на нас уже, как правило, не смотрят как на монстров. Так что мне предлагают читать лекции очень серьезные университеты. Подобной практики у нас не было, но я думаю, что мне удастся уговорить маманьку попробовать. Тем более что подобные предложения, насколько мне известно, получаю не только я.
    А еще я влюбился. Впервые в жизни. Потому что Оду я любил, а всеми другими, в лучшем случае, увлекался.
    С Рудольфом я познакомился на антикварном аукционе. Купить мы оба ничего не купили, но разговорились. Оказалось, что наши мнения о выставлявшихся лотах совпадают. И вообще у нас много общего во вкусах. Мы провели часа три, если не больше, в каком-то кафе за разговором о старинной живописи. И очень друг другу понравились. Так что договорились встретиться еще. И вскоре стали любовниками.
    Ему чуть за двадцать. У него блестящие иссиня-черные прямые волосы, светло-карие глаза и необычный оттенок чуть темноватой кожи – словно в молоко капнули шоколад. У него тонкая, выглядящая почти беззащитной шея с резко выступающим кадыком, и в этом есть что-то трогательное. У него громкий, с легкой хрипотцой голос и порывистые движения. Он химик на каком-то опытном производстве, на работе не горит, хотя и не сачкует. Он знает свой потолок и не строит грандиозных карьерных планов. Наши интересы очень близки. Он, так же как и я, может часами говорить о книгах, картинах, музыке. Пристрастия наши не всегда совпадают. Он спокоен к Крэнку, но без ума от Верди, считает Эль Греко "всего лишь небесталанным учеником великого Тициана", а Шекспира "куда менее элегантным, чем Расин", что в его устах – приговор Шекспиру. Рубенс кажется ему "несколько вульгарным", но ему очень нравится живописное течение девятнадцатого века, получившее название импрессионизм, к которому я, в общем, равнодушен. Но за моего Латура он мне готов простить все.
    Он веселый и очень шумный. Когда увлеченно говорит, то его рассказ выглядит примерно так: "Он, конечно, у. Но я-то – о. Я ему это, ну! А он э. Я – ого-го, а он – э. Я, конечно, а. Вот так вот". Самое удивительное, что его мимика и жесты так выразительны (без театральности), что рассказанная им история совершенно понятна. Он страшный непоседа. И вечно меня теребит куда-нибудь пойти развлечься. По-моему, ему все равно куда. Главное – не сидеть на месте. Придумать, собраться, отправиться – сам процесс. И никак не может понять, что если я уже пришел домой, принял ванну и переоделся, то подхватываться и бежать куда-то сломя голову просто лень. Иногда, чтобы сделать ему приятное, я соглашаюсь куда-нибудь выбраться, но редко. Правда, иногда я сам приглашаю его на какую-нибудь светскую вечеринку с шоу, которые он, в отличие от меня, обожает. Там он оказывается в обществе, в котором без меня никак не мог бы оказаться. От этого он тащится.
    У него есть тайная страсть – композиторство. И здесь его амбиции велики, хотя, возможно, в чем-то и оправданы. Когда я ему говорю, что он химик, Рудольф мне возражает, что в старину был химик, который писал классную музыку. Я запомнил фамилию и нашел в сети хорошую, хотя и столетней давности запись постановки его оперы – на какой-то древний исторический сюжет. В самом деле, неплохая. Там есть очень эффектное место: танцы под хор. Эту запись я подарил Руди, и он был в восторге.
    А еще он страшно ревнив. Это забавно, право. Никому никогда не приходило в голову меня ревновать. Или они держали свою ревность при себе. А он бесится от самого невинного флирта, даже если я просто на кого-то внимательно и с интересом смотрю. Я с самого начала не скрывал, что не собираюсь хранить ему верность, да он этого, наверное, и не ждал. А то, что у него, кроме меня, никого нет, меня, признаться, ну никак не колышет. Даже не льстит и не умиляет. Ну, у каждого свои примочки.
    Рудольф от меня без ума. Мой анамнез его восхищает. Кто-то сказал, что слава – мощный афродизиак. И, возможно, он был прав. Мой бывший и нынешний пост, мой статус и известность его возбуждают не меньше, чем мое тело. Правда – и не больше. Но это вовсе не значит, что он почтителен, покорен и послушен. Особенно в постели, где любит завернуть что-нибудь типа: "Я сейчас засажу в тебя свой большой горячий хуй!" или "Выеби меня как последнюю суку!" Его эта грубость чертовски заводит, и я уже перестал дергаться и пропускаю его слова мимо ушей.
    Он говорит, что у меня блядские глаза, "вот совершенно блядские изумрудины", а когда я попросил выбирать выражения, то он снизошел и теперь дразнит меня haetera esmeralda. И пообещал, что тоже напишет музыку с этими нотами и посвятит мне. А когда я заметил, что он даже понятия не имеет, как выглядит эта бабочка, заявил, что я, вместо того, чтобы строить из себя интеллектуала, лучше бы перечитал заново роман о гениальном сумасшедшем композиторе (10).
    - Осторожнее с ассоциациями, Руди, - предупредил я. – Не хочу, чтобы ты кончил так же.
    - Как кто?
    - Как Руди.
    - Ну да, он ведь был геем. Они были любовниками.
    Признаться, такая трактовка классики мне в голову не приходила.
    - А ты что, не понял? - изумился Рудольф, видя мое удивление. - Конечно! Вот мой тезка и заразился. Но мне это не грозит. Ведь композитор – я.
    - А haetera esmeralda?
    - Да ну тебя! Ты же не собираешься ставить на мне свои опыты? А музыку все равно напишу.
    - Это должен быть ноктюрн.
    - Ни фига! Танец.
    Я подумал, что танец на мою тему должен быть очень своеобразным.
    Я, в свою очередь, им очарован. Хотя прекрасно понимаю, что через полгода-год бесконечные разговоры о высоком поднадоедят, его ревность и похабные вопли перестанут выглядеть забавными и начнут раздражать, а он со своей стороны устанет находиться в постоянном ожидании, когда занятой директор выкроит, наконец, время для него. Но пока…
    Эмилю Рудольф не нравится. Он не находит его ни привлекательным, ни даже пикантным. "Миленький мальчик, но дворняжка", - говорит этот высоколобый блонди. Ну и пусть! А вот Рудольфу Эмиль страшно понравился: "Он такой умный!" Эмиль – единственный мой любовник, с которым Рудольф соглашается. А по поводу остальных, появляющихся время от времени, если узнает каким-то образом, устраивает сцены. Очень громкие. Особенно по поводу студентов. Мне его логика понятна: они молоденькие, моложе него. Так что я стал скрытным. Тем более что коротенькие романы со студентами у меня случаются постоянно. Может, такую мысль подсказывает моя развращенность, но мне почему-то кажется, что им я не в последней степени обязан своей популярностью среди подрастающего поколения. Правда, подобные приключения иногда имеют весьма неожиданные последствия.

  3. #23
    Как-то после лекции по общей генетике (которую я после уговоров все-таки взял), среди студентов, подошедших ко мне, как обычно, с вопросами, я заметил удивительно красивого юношу. Его очень светлые, чуть волнящиеся, шелковистые даже на взгляд волосы были уложены в прическу, напоминающую парик: выстриженная от середины головы челка до бровей и спускающаяся по обеим сторонам лица и на спину основная масса. Темные брови, излом которых переходит в плавный изгиб, теряющийся в волосах как намек и приглашение; большие, какие-то глубокие глаза неопределенного цвета – не серые, не оливковые и не карие, а нечто среднее; темные же ресницы, очень длинные и пушистые, чтобы не сказать: мохнатые, я подумал, что такие ресницы, наверное, надо расчесывать; прямой нос благородной лепки с тонко вырезанными ноздрями; чуть высоковатые скулы с легким, едва заметным румянцем; довольно бледные, причудливо вырезанные губы, полные и чувственные; мягкий, нежный подбородок; длинная упругая шея. Тонкая, по-юношески хрупкая фигура с узкой талией, затянутой широким поясом. Драпировки одежды слегка колыхались, заставляя фантазировать о скрытом под ними гибком теле. Движения одновременно и порывистые, нервно-ломкие, и томно-плавные. В них читалась такая чувственность… Причем чувственность, не провоцирующая на скорейшее удовлетворения желания, а чувственность эротической игры. И он мне кого-то напоминал, но я не мог понять, кого. Но он был потрясающе красив. И очень сексуален. Я чуть не облизнулся, глядя на него. "Надо быть максимально доброжелательным к его вопросу, - решил я, - который, конечно же, потребует отдельной беседы. Наедине". К счастью, он не торопился и остался последним. Остальные уже ушли, а он стоял в нескольких шагах от меня, словно не решаясь подойти ближе.
    - У вас ко мне какой-то вопрос?
    - Да. Что вы делаете сегодня вечером?
    Нет, все-таки, прав был Сократ, ругая нынешнюю молодежь. Ну, честное слово, мы такими не были. Строить глазки понравившимся преподавателям – сколько угодно. Заключать между собой пари, кому и как скоро удастся соблазнить препода — да пожалуйста. Но вот чтобы так внаглую снимать лектора… Да… Я настолько обалдел от его нахальства, что, позабыв про свои намерения, очень сухо ответил, не глядя на него:
    - Работаю.
    - А завтра?
    - Тоже.
    - Вы всегда работаете по вечерам?
    - Как правило.
    - Может, вы смогли бы освободить один?
    Я поднял на него глаза. Он смотрел на меня. Нет, он не провоцировал, не прикалывался. Он хотел меня. Или я очень ошибался, или он с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на меня тут же.
    - Зачем?
    - Я хотел пригласить вас к себе.
    Нет, ну вот это уже слишком. Он что, идиот? Всерьез считает, что я попрусь к нему в студенческую общагу? По-видимому, он догадался, о чем я подумал, потому что быстро добавил:
    - У меня квартира в Эосе.
    А вот это было уже интересно. Студенты живут в общежитии (вполне комфортабельном) до окончания учебы и распределения. После чего получают собственные квартиры — в зависимости от места будущей работы и соответствующего ей статуса. Большинство остаются в Танагре и, соответственно, обзаводятся апартаментами в Эосе. Но если студент проявляет редкостные способности и гениальность уже написана на его лбу большими буквами — тогда, ради "создания оптимальных условий для развития", ему предоставляют квартирку в Эосе. По слухам, не многим лучшую, чем в общежитии. Главное — престиж, иной статус. Подобные монстры появляются редко — на нашем курсе таких не было, но ходили упорные слухи, что несколько выпусков назад учился один такой на матфаке. Я подозреваю, что это был Эмиль, но сам он об этом никогда не рассказывал, а мне спрашивать было, в общем, ни к чему. Но то, что сейчас на медицинском учится один такой гений, да еще на моем курсе — это было невероятно. Я не мог о таком не знать.
    - Как вас зовут?
    - Морис Элло.
    Никогда не слышал этого имени. Среди моих студентов его не было.
    - Я с другого факультета, - ответил он на не заданный вопрос.
    - И с какого же?
    - Теоретическая физика.
    "Круто!" - подумал я. Всегда испытывал легкий трепет по отношению к представителям точных наук.
    - А что же вас заинтересовало в генетике?
    - Вы. Я хотел поговорить с вами.
    - Поговорили? - Мне уже стало чертовски любопытно, как поведет себя дальше это будущее светило.
    - Еще нет, - невозмутимо ответил он. - Вы не ответили на мой вопрос.
    - Простите, но, насколько я помню, я отвечал на все ваши вопросы.
    - На последний не ответили. Это я стал отвечать на ваши.
    - На какой же?
    Если он и смутился, то на мгновение.
    - Я хотел узнать, согласны ли вы принять мое приглашение.
    - Но, господин Элло, это не вопрос, а заявление. Я понял, что вы хотели, - выделил я, - пригласить меня к себе, и что вы хотите узнать, согласен ли я принять приглашение. Я получил от вас информацию.
    - Простите за неточность формулировок. Я приглашаю вас к себе. Вы примете мое приглашение?
    Ситуация была парадоксальной. Совершенно неожиданной. Я уже придумывал язвительный ответ, как вдруг до меня дошла вся глупость собственного поведения. Я повелся на алогизм происходящего и стал играть несвойственную мне, вообще говоря, роль – высокомерного метра, ставящего на место зарвавшегося мальчишку. Ну, пободаемся мы еще, ну, заставлю его отступить… Зачем? Потому что он моложе и слишком заинтересован во мне? Хочу наказать за непочтительность? За нарушение правил игры, которых сам не очень придерживаюсь? Но ведь я-то им тоже ой как заинтересовался! Если мы оба хотим одного и того же, то какого черта?!..
    - Приму, - просто сказал я. – Но сегодня я действительно занят на работе допоздна (что было правдой). А завтра могу. Только сообщите мне адрес.
    У него только губы чуть дрогнули, словно он собирался улыбнуться, но передумал.

    На следующий вечер я отправился в гости к Морису Элло. Обычно на первое свидание, если оно не у меня дома, я что-то приношу – хотя ситуации бывают разными. Бутылку вина, какое-нибудь экзотическое лакомство или еще какую-нибудь мелочь. Но тут я понял, что надо не просто придти не с пустыми руками, но принести что-то неожиданное. Почему-то мне захотелось сделать Морису подарок. И я выбрал пион – очень красивый, пышный, пурпурного цвета, но с бледно-розовыми, почти белыми лепестками в центре. Потому что Морис был похож на этот роскошный, сладострастный и утонченный цветок.
    Морис сам открыл мне дверь, хотя прислуга у него наверняка была. Разве что он ее отослал из соображений конфиденциальности. Он явно готовился к встрече. Легкая, колеблющаяся одежда золотисто-коричневого цвета, выгодно оттеняющая нежные тона лица и волос, открывающая шею и верхнюю часть груди; широкий пояс из позолоченной кожи, облегающие тонкие светло-бежевые брюки, создающие впечатление обнаженного тела. Минимум застежек и все очень простые. Все продумал! И без перчаток. Выглядел он потрясающе. На лице – спокойное вежливое выражение. Но он все-таки был еще маленьким. И когда он увидел меня, его лицо расцвело в откровенно радостной улыбке, напрочь сметающей фирменную невозмутимость. И он ничего не мог с ней поделать. Поняв это, он вместо предполагаемого, судя по всему, вежливого приветствия, воскликнул:
    - Как здорово, что вы пришли! А я боялся, что это шутка.
    - Я же обещал.
    - Проходите.
    Он повел меня в внутрь квартиры. Которая действительно была маленькой. Службы находились, видимо, слева по коридору, а прямо из прихожей большая арка с подобранной с двух сторон занавесью из сплетенных разноцветных проволочных колечек – явная самоделка – вела в квадратную комнату, из которой еще две двери вели, одна, полуоткрытая – в маленький кабинет, другая, закрытая – куда-то еще, надо полагать, в спальню. Очень скромненько, по-студенчески. Однако и простенькая, но строгих линий мебель, выкрашенная в яркие цвета – желтый, синий, красный – каждый предмет в свой, и белые занавески, на которые были за углы нашиты квадратные платки тех же цветов, и покрывала на диване и креслах, сшитые из таких же – нет, не из таких, а мягко-ворсистых, но тех же оттенков – платков, и очень светлые стены с редкими неровными цветными линиями - все, выдержанное в едином стиле, говорило о вкусе, выдумке и выглядело уютно. Я пожалел, что свою студенческую конурку в свое время не решился убрать подобным образом (а ведь нечто сходное мне в голову приходило), а вместо этого пытался придать стандартному казенному интерьеру своеобразие за счет различных безделушек, ковриков якобы ручной работы и прочей ерунды.
    - Это вам, - я протянул цветок.
    - Какая прелесть, - автоматически сказал Морис, взял пион и задохнулся: - Он что, настоящий?!
    Еще бы не удивиться: у нас цветы – редкость, на них ходят любоваться в Ботанический сад, срезанные цветы стоят очень дорого. Это я могу позволить себе регулярно менять дома букеты, а Морис, наверное, и видел-то пион впервые в жизни. В ответ на мой утвердительный кивок он бережно взял цветок и стал его рассматривать. Я с удовлетворением заметил, что на несколько секунд его больше ничто не интересовало. Даже я. Он рассматривал его, нюхал, затем стал осторожно губами и щекой его гладить. Это было очень эротично. Мальчик явно знал толк в ощущениях и был гурманом – это сквозило в каждом его движении, чувственном и нежном.
    - Его ведь надо в воду поставить?
    - Да. Лучше в кипяченую, но холодную. И добавьте вот это, - я протянул ему маленький пузырек с нашим фирменным составом – мы с Феоном разработали его еще лет десять назад. Кстати, потом, при помощи Оду и Катце, я продал секрет за немалые деньги. Морис немного пометался по комнате в поисках подходящей посуды, затем достал высокий стакан из дымчатого стекла с массивным основанием, извинившись, вышел в коридор и вскоре вернулся с ним, уже наполненным водой. Признаться, я боялся, что тяжелый цветок уронит стакан, но нет. И смотрелся изумительно.
    К этому времени я уже, не дожидаясь приглашения, сел на первый попавшийся стул – ярко-желтый, прикинув, снял перчатки и положил на соседний – голубой.
    - Как вы догадались, что я люблю цветы?
    - Я этого не знал, признаться. Но сам я цветы люблю, а этот – он очень подходит вам.
    - Вот это комплимент! Благодарю, - Морис отвесил чуть ироничный поклон. – Он замечательный. Как его зовут?
    - Пион.
    - Пеон?
    - Нет, пи. Через "и".
    - Красиво… Я никогда раньше не держал в руках цветы. Не трогал. Когда у меня есть время, я хожу в Ботанический сад. Любоваться. Мне всегда хотелось их потрогать. В смысле цветы. А он такой… Стебель сильный, даже сжать можно, а лепестки… Какое чудо! Они же тоже сильные, но нежные. А пахнет! – Морис сделал несколько легких движений губами, вспоминая ощущение от прикосновения лепестков. По-моему, он вряд ли сознавал, насколько соблазнительно выглядел в этот момент.
    - Ничего, через какое-то время – и, судя по всему, недолгое – вы поедете на какую-нибудь конференцию или симпозиум на планету, где растения растут запросто, сами по себе. И их там много. Обещаю приятный, но сильный шок. Во всяком случае, со мной было именно так.
    - А как это выглядит?
    Я стал рассказывать о своей первой поездке. Той, на Маринтибу. О цветах, деревьях, траве. О бабочках и рыбках. О море. И о своих чувствах по этому поводу. Морис слушал заворожено. Иногда спрашивал. Он не просто слушал. По его глазам, выражению лица, легким непроизвольным движениям я видел, что он меня понимает. То есть, не просто понимает слова, их смысл. Рассказывая, я восстанавливал мысленно картинку и ее описывал. А Морис видел эту, описанную мной, картинку. Вместе со мной чувствовал запахи, прикосновения воды и ветра. Что меня добило окончательно, так один его вопрос-предположение. Он абсолютно точно, практически моими словами, описал ту часть мысленно виденной мною картинки, о которой я ему еще не успел рассказать. Бывают, конечно, особенно чуткие натуры, и зачастую, зная человека, ты можешь легко и правильно додумывать - но что бы так легко, напрямую, не под кайфом читать галлюцинации незнакомца! Но мне было приятно и интересно рассказывать, а ему – слушать.
    С рассказа о Маринтибе наш разговор перешел на организацию симпозиумов, потом – на учебу. Мы рассказывали друг другу забавные случаи с нами на экзаменах, зачетах. Мне оказалось очень легко оживить воспоминания времен моего студенчества, словно это было вчера или на той неделе. Мы говорили, перебивая друг друга: "А вот еще как-то раз…", словно двое студентов-одногодков. А то, что кое-кто из моих преподов (в основном, конечно, по общим дисциплинам) читал и Морису, делали это впечатление еще более полным. И это было здорово.
    - Черт! – Морис внезапно хлопнул себя ладонью по лбу. – Совсем забыл! А я так хотел показаться рачительным хозяином!
    Мне очень хотелось его подколоть: мол, рачительные хозяева гостей недолюбливают – но сдержался. Морису так хотелось показать мне, какой он эрудированный!
    Он сорвался с места – порывисто и чуть неловко – бросился в кабинет и вернулся оттуда с подносом, на котором стояла откупоренная (молодец!) бутылка вина, два изящных бокала, тарелка с сыром и вазочка с засахаренными фруктами.
    – Позвольте вас угостить, - почти торжественно и чуть смущаясь, сказал он.
    Вино было очень хорошим. Красное терпкое сухое вино, из тех, что я люблю. И очень недешевое. Подобная покупка для студента, пусть и получающего особую стипендию, должна была если не пробить брешь в его бюджете, то быть для него чувствительной. Вряд ли Морис, даже будучи любителем хороших вин, позволял себе такую роскошь. Бутылка была куплена специально для меня, в этом не было никаких сомнений. Я подумал, как хорошо, что я не принес вино. Потому что я бы принес коллекционное, и на его фоне великолепный жест Мориса выглядел бы жалким.
    Пока я мысленно хвалил себя за предусмотрительность, мой хозяин, чуть рисуясь своими умениями, разлил вино: плеснул себе, чуть медленнее положенного, очень стараясь, повернул бутылку, налил мне, вновь повернул бутылку, налил себе – тем же манером, но на этот раз ему не повезло, и одна капля упала на стол.
    - Хорошего фурнитура из меня не выйдет! – рассмеялся он, стер каплю пальцем и слизнул вино с подушечки. Острым кончиком розового языка. Жест невинный и соблазняющий одновременно. Подвинул мне бокал. – За знакомство?
    - За знакомство, - согласился я. – Рауль.
    - Морис.
    Мы чокнулись Я всегда подозревал, что чоканье (плевать, откуда пошел этот обычай), по сути символическая замена поцелуя. Но никогда не чувствовал этого так сильно. Я совершенно искренне похвалил вино.
    - Я надеялся, что вам понравится.
    - Очень. Я вообще люблю красное сухое.
    - Я тоже. Вот такого типа: когда вкуса почти нет, лишь легкая горчинка и букет ароматов. И послевкусие, точнее, послезапахие, если можно так сказать. Но этого я, если честно, раньше не пробовал.
    - А как выбирали?
    - По бутылке, этикетке. У хорошего вина, даже не дорогого, дизайн всегда соответствует вкусу. Я просто смотрю – и выбираю пригрезившийся по виду вкус. И уже давно не ошибаюсь.
    Я подумал, что сам научился этому (точнее, поверил, что могу так) гораздо позже. И что так же легко, как и Морис мои, читаю его галлюцинации. Мы еще поговорили о винах и вообще о напитках (естественно, совпадая в оценках тех, которые Морис пробовал), а потом он, отставив бокал, тихо, медленно и решительно произнес:
    - Рауль, я хочу с вами поцеловаться. Можно?
    Похоже, вчерашний разговор не прошел даром. При некоторой корявости формулировки мысль была высказана точно: он сказал не "Поцелуйте меня" и не "Я хочу вас поцеловать" - он сказал, что хочет поцеловаться со мной, то есть обоюдного процесса.
    - Можно, - улыбнулся я, встал и подошел к нему.
    Он тоже встал и замер, чуть вытянув вперед шею и закрыв глаза. Я положил руки ему на плечи – мы были одного роста. Его губы оказались именно такими, как я представлял: теплыми, мягкими и податливыми. Он очень осторожно, бережно обнял меня - точнее, лишь прикоснулся руками к моей одежде, словно я был хрупкой конструкцией из тонкой бумаги – и я легко раскрыл его губы. Они слегка задрожали. Я быстро пробежался языком по их влажной трепещущей внутренней поверхности, по плотно сжатым, гладким, прохладным зубам. Но он их почти сразу разжал, позволив мне делать, что заблагорассудится. Мой язык с упоением гладил, ласкал его нёбо, десна, щеки, язык, но сам Морис мне не отвечал. Нет-нет, он не был холоден. Его тело, прижимаясь ко мне, явственно таяло от любого моего движения, и я ощущал даже через все слои одежды, что он очень возбужден. Но я и так испытывал острое наслаждение от близости его чуткого тела, от запаха волос, от его вкуса. Потом Морис, сначала очень осторожно, словно пробуя на вкус, провел своим языком по краю моего, по щеке, снова по языку, начал им играть, обнимая и прижимая – сначала медленно, а затем все быстрее, скользнул в мой рот, проведя, вновь медленно и вдумчиво, такую же инспекцию, что только что я. Гурман, смакующий каждое ощущение и стремящийся получить максимум удовольствия. Его руки обнимали меня все сильнее, поглаживая, спустились на талию, он крепче прижимался ко мне, чуть изгибаясь. Мои руки ласкали его шею, зарывались в шелковые струи волос, сбегали на спину. Давно я так упоительно не целовался. Долгий, чудесный, можно сказать: проникновенный поцелуй. Когда он все-таки кончился (увы, все хорошее имеет свойство заканчиваться) и я отстранился, Морис остался стоять с безвольно опущенными вдоль тела руками, с закрытыми глазами – словно марионетка, которой отпустили нити. Потом распахнул свои глаза с совершенно невозможными ресницами (я вспомнил выражение, прочитанное в одном старинном, давно забытом романе: "глаза, мохнатые как мошонка" - очень подходяще). И вдруг покачнулся, ухватив меня за руку.
    - Так хорошо, - улыбнулся он, - что даже голова закружилась.
    Он действительно был похож на пьяного: и видимой слабостью тела, и покрывшим все щеки румянцем, и чуть блуждающим взглядом. Опьянеть от поцелуя – это, похоже, не метафора. Отпустив мою руку, он сел на диван. Тяжело, словно ноги и впрямь не держали. Смущенно улыбнулся:
    - Сейчас пройдет. Просто вы так замечательно целуетесь.
    "Да и ты неплохо", - подумал я. Он допил вино из своего бокала и окончательно пришел в себя.
    - Вообще-то, мы пили за знакомство. И, кажется, познакомились. Не пора ли перейти на "ты"? – заметил я.
    - Тогда надо выпить на брудершафт. А?
    За этим "А?" явно слышалось: "Слабо?" А у мальчика были любопытные познания для будущего физика.
    - Прекрасная мысль!
    Я разлил вино и подал ему бокал, с интересом ожидая, что он будет делать дальше. А вообще кто кому опять устраивает экзамен? Я сел рядом, мы переплели руки.
    - На "ты"!
    Мы выпили, одновременно, не расплетая рук, потянувшись, поставили бокалы, выдохнули "ты" и приникли губами друг к другу.
    На этот раз Морис не медлил. Хотя и не торопился. И поцелуй, столь же изощренный, был куда более страстным. Тем, в котором участвует все тело: руки, ноги, торсы. Мы обнимали друг друга, обвивались, гладили. И губы, разойдясь, хотя и не насытившись, искали другой объект. Я целовал его пушистые и шелковые ресницы, подрагивающие веки, все лицо, шею. Он, пробежавшись губами по моему лицу, нежно присосался к моей мочке – блаженство. Я его понимал: мочка – одно из самых вкусных мест. Его пояс расстегнулся от одного моего движения, застежки тоже открылись практически сами, и я целовал уже грудь, распахнув его одежду, а рука проникла в открытый пах… Морис гладил, чуть сжимая, мою спину, бедра, ягодицы, извиваясь, то прижимаясь ко мне всем телом, то чуть отстраняясь… Он уже почти лежал на диване, запрокинув голову и тяжело дыша.
    - Ты хочешь прямо здесь? – прошептал я ему почти в ухо, предварительно пройдясь по нему языком. Диван был коротковат – несколько большее неудобство, чем от того, что узкий.
    Морис энергично замотал головой, открыл глаза:
    - Нет! - он резко сел. – Пойдем, - и, соскользнув с дивана, направился к закрытой двери, за которой действительно была спальня.
    Наши перемещения охладили меня достаточно, чтобы я мог ее рассмотреть. Небольшая, уютная. Решенная в моей любимой золотисто-коричневой гамме. Вспомнилось старинное слово "светелка". Хотя светлой ее назвать было нельзя. Темно-шоколадные обои с тонкими золотыми линиями, складывающимися в еле заметный узор. Шелковые золотистые шторы с серебристым рисунком, подобным узору обоев, подхвачены с боков, сверху – ламбрекен. Только без помпончиков, в отличие от штор в "норке". Прозрачная белая занавеска, по которой брошена тонкая сетка крупных, чуть изогнутых ромбов из гирлянд мелких цветов – еще одна вариация мотива обоев и штор. Плюшевое кресло без подлокотников, по медовому фону – темно-лиловые, почти черные разводы. Шелковистый петельчатый ковер, золотистый с коричневыми брызгами. Лампа мягко-желтого цвета из матового стекла в форме закрытого тюльпана. Темно-коричневый с тонкими накладками из желтого металла шкаф в неглубокой нише, почти незаметный на фоне обоев. На стене – картина, точнее, великолепная репродукция в узкой темной раме: крупные фантастические желтые цветы. Я не сразу сообразил, что это – деталь панно одного из художников моего любимого арт-нуво. Кровать, выкрашенная под темную бронзу, не столь и широкая, как я мог предполагать, была застелена белым батистом, украшенным шитьем. У изголовья – бра, подобное лампе на потолке. Я заметил, что белье не было новым. Нет, оно было безупречно свежим и накрахмаленным, но, в отличие от вина, не было приобретено специально к сегодняшнему свиданию. Им пользовались и раньше. Эстет и гурман! Прелесть!
    - У тебя здесь очень красиво. И эта спальня тебе очень идет.
    С моей точки зрения, это был комплимент. Искренний. Но Морис только кивнул. Войдя, он остановился около кровати, словно был не очень уверен, что сейчас стоит делать. И я с достаточным пылом решил за него, начав его раздевать. Точнее, заканчивать то, что начал в гостиной. Морис мне не помогал (то есть, не мешал), отдаваясь удовольствию от ласк, в которые я обычно превращаю раздевание. Но видя его почти предельное возбуждение, свой пыл я приумерил: мне хотелось насладиться Морисом полностью. И, окончательно его раздев, я распушил ему волосы, легко поцеловал – и отошел, любуясь. Как он был красив! Какое прекрасное, точно выточенное тело! Прекрасен и совершенен даже для блонди. И все-таки кого-то он мне напоминал. Очень. Я уже думал об этом днем, готовясь к встрече. Мысленно рассматривал, вспоминая, всех своих любовников (очень приятное занятие, надо отметить). Но так и не сообразил. Однако долго предаваться чисто эстетическому восторгу я не смог: слишком призывно выглядело его возбуждение, и слишком яркой была память о прикосновениях минутной давности.
    - Как ты прекрасен! Как совершенен! И как желанен! – я обнял его и положил на кровать. На этот раз он мне помог – слегка.
    А потом я стал раздеваться сам. Благодаря нашим с Оду упражнениям я научился это делать довольно красиво и соблазнительно, так что сейчас с удовольствием себя демонстрировал. Морис, приподнявшись, пожирал меня глазами. А когда я оказался рядом, откинулся на подушки и замер. Только его весьма внушительный ствол слегка подрагивал. Я обнял юношу всем телом, не сдавливая, а лишь прикасаясь, чтобы ощутить его кожей. Какой он был! Я не смог найти мысленно сравнения для его кожи. Она была на ощупь матовой, как и на взгляд. Она словно поглощала, вбирала в себя прикосновения, подобно тому, как поглощала свет. Тело было мягким, податливым и таким отзывчивым! Морис не шевелился. Видимо, это была его обычная тактика: сначала вобрать, прочувствовать ласку, и лишь потом отвечать, сначала осторожно, словно примериваясь, а затем все более страстно. Наверное, она была правильной, и за несколько минут он успел изучить и понять меня. Потому что почти все его действия были именно такими, как я желал в тот момент: его пальцы, губы, язык безошибочно находили все мои чувствительные точки.
    Еще не окончательно потеряв способность соображать от этого великолепия, я в какой-то момент заметил, что наше расположение абсолютно симметрично и что мы повторяем друг друга. И я затруднялся сказать, кто кого. То мгновенно возникающее, практически не отслеживаемое желание того или иного страстного жеста, ощущения от той или иной ласки возникали, казалось, одновременно у обоих. Полное совпадение, словно я предавался любви с неким явленным во плоти идеалом, существующем в моем воображении. Так что возникающие временами несовпадения - когда Морис вдруг неожиданно сильно, до боли, сжал мой сосок (но тут же, словно поняв это, исправился – именно так, как я того хотел); или когда слишком слабо, практически неощутимо провел рукой по спине – лишь убеждали меня в реальности совершавшегося чуда. Но когда симметрия, по логике происходящего, распалась, ласки Мориса были столь же "попадающими", и, я это чувствовал, мои были ему столь же желанны.
    Только одна странность: в отличие от меня, весьма в постели шумного, Морис не издавал ни звука. Само по себе это ни о чем не говорит: темперамент не определяется количеством и громкостью стонов и криков. Один мой любовник, столь темпераментный, что я обычно возвращался от него в царапинах и синяках (хотя он был нежным – до определенного момента), лишь на высоте оргазма тихо стонал. Но Морис явно не относился к такому "тихому" типу. Просто он, непонятно почему, сдерживался изо всех сил, сжимая зубы, задерживая дыхание.
    Опасаясь излишне педалировать ситуацию и желая получить все сполна, я с сожалением отложил ласки его уже донельзя возбужденного (и донельзя соблазнительного) "скипетра страсти" до другого раза, сосредоточившись на лобке, покрытом упругими крутыми завитками великолепного золотого цвета, и скрытых в золотых зарослях яичках. Продолжая обниматься. Вздрагивая от наслаждения и чувствуя ответную дрожь. Упиваясь и вскрикивая. Морис был уже давно полностью раскрыт, и мой рот, заменивший руки, блаженствовал, целуя и покусывая губами его тайны, смакуя его острый вкус. Его колечко, горячее и чуть приоткрытое, оказалось очень тугим, и мой язык долго наслаждался, прокладывая себе дорогу. Похоже, Морис принадлежал к тем же счастливчикам, что и Ансельм, и Теодор, или мы с Оду – впечатление вечной девственности. Морис изогнулся, почти всхлипнул – но сдержался. Я бы на его месте (а как легко представить!) уже бы, скорее всего, визжал. Мой палец убедился в правоте языка: горячий, чувствительный и такой узкий! Мечта. И принимал меня с такой готовностью, что медлить дальше было просто жестоко. Я поднес свой член к его лицу (жаль, под этим углом плохо видна реакция – должна быть восторженной). Провел им по горячим губам. Морис аккуратно слизнул выступившую капельку, на мгновение замер, исследуя вкус – и стал ласкать меня языком, играя, словно с карамелькой. Умница! Если бы он стал сосать – я бы тут же рассыпался. Хотя, судя по напряжению его губ, ему этого очень хотелось. Сознавая, что даже и так сейчас не выдержу, я изменил позу, поцеловал Мориса в губы долгим, но неглубоким поцелуем и одновременно погладил пальцами простату. И он не выдержал – застонал. Почти мучительно. И как сладко, с ума сойти! Уже совсем не соображая от вожделения, почти перестав существовать, превратившись то ли в жадную головку собственного члена, то ли в пульсирующий очаг в моем мозгу, то ли в неистово жаждущего меня Мориса, я почти не заметил, как оказался в нем. Я вошел или он наделся? Я чуть шевельнулся внутри него – тесного, вибрирующего, обжигающего. Морис застонал – и тут его прорвало. Он стонал, кричал, прижимая меня к себе, извиваясь и все ускоряя движения бедер. Ритм нашелся, разумеется, сам собой, сразу, мой и его, одинаковый. Я испытывал неизвестное доселе двойное наслаждение: и собственное, и его. Каждое мое движение по его бугорку вызывало сладостное содрогание и искры перед открытыми, но уже не видящими глазами. Я взвыл. Мы кончили одновременно, я упал на него, обессилив, а он все кричал и бился подо мной. Минут пять. Никогда не видел такого бурного и продолжительного оргазма.
    А потом он заснул. Мгновенно, еще продолжая вздрагивать и попискивать. Я укутался (холодно было жутко), прикрыл Мориса – он одобрительно уркнул во сне. Отогревшись, отдышавшись и полностью придя в себя, я стал его рассматривать. С изрядной долей самодовольства. Я не прогадал. Удачная находка. Замечательный любовник. И какой невероятно красивый! Хотя я подозреваю, что такая великолепная постель меня бы устроила и с уродом. Но так, конечно, еще лучше. Полностью открытое, расслабленное и блаженное лицо сейчас, в покое, казалось еще более прекрасным.
    Морис спал долго, с полчаса, не меньше. Так что я успел не только налюбоваться им и насладиться еще свежими воспоминаниями о только что испытанном наслаждении, но и поразмышлять. Сколько у него было любовников, знаю ли я кого-нибудь и кто был у него первым. И какая замечательная, хоть и наглая молодежь пошла. Просто супер. И что на ближайшую конференцию надо обязательно послать Пауля. До чего же умный! И цепкий. Хорошо, что он, при всей своей (признаться, излишней) развязности меня очень уважает. И карьера для него – количество качественных публикаций, а не пост. А то, лет через пять, стал бы меня подсиживать. Но до чего же Морис хорош! Я вновь стал его разглядывать: рассыпанные волосы, умопомрачительную линию бровей, сумасшедшие ресницы, аппетитные до сладкой истомы в паху губы, нежную линию подбородка, гибкую шею, чуть подрагивающую впадинку над грудиной. Мне хотелось смотреть дальше, но я сам же его и укрыл. Я мысленно стал стягивать одеяло вниз, и, словно мое движение было реальным, Морис проснулся. Сразу, без зевков и потягиваний. Сел, откинув одеяло, растеряно огляделся, увидел меня – и вдруг покраснел. Мгновенно, весь – словно на него плеснули кипятком.
    - Простите, - смущенно пробормотал он, - я, кажется, заснул. Мне очень неловко. Простите. – Он не поднимал на меня глаз.
    - О чем ты?
    - Простите, я виноват. Простите, пожалуйста. Я понимаю, что все делал не так, неправильно. И заснул вот… Я должен был вас предупредить. Я хотел, но не мог выбрать момент… Боялся, что… вы не согласитесь… Спасибо огромное, я вам благодарен, безмерно, правда. Это был так… чудесно. Простите!
    Я был растерян и ничего не понимал. Ну, на "вы" - еще как-то, с трудом, можно понять. Но остальное…
    - Морис, что случилось? За что ты просишь прощения?
    - Что обманул вас. Не сказал.
    - Что?!
    - Что никогда прежде… Ничего не знаю, не умею.
    - Не понимаю, о чем ты?
    - Не издевайтесь, пожалуйста! – глаза у него покраснели и наполнились слезами.
    - Морис, объясни нормально!
    - Что объяснять?! – с отчаянием выкрикнул он. – И так видно. Что я никогда раньше не занимался любовью! Даже не целовался!
    Я был настолько растерян, что даже не сразу нашелся, что сказать. Невероятно! Морис – девственник?! Теперь понятны и его медлительность, и моменты неловкости, и странная сдержанность… Но тогда он – просто чудо. А я-то! С ним нельзя было так, я совсем не осторожничал.
    - И… - продолжал Морис, - подвел вас. Вы надеялись получить удовольствие, а в результате наткнулись на…
    - На замечательного любовника! – я обнял его. - Морис, успокойся! Ты все делал правильно. Наверное, у тебя великолепная фантазия.
    - Какая фантазия! – его несло. – При чем тут!.. Я никогда ни о чем таком не думал, не фантазировал. Даже не мастурбировал. И на шоу был один раз – скука. Для меня секса не существовало. Ну, то есть, существовал в теории. И не интересовал.
    - Но тогда ты гений! Самый настоящий! Ты гениальный любовник. И, вообще, мы же пили на брудершафт!
    - Так вы… ты не сердишься?
    - Да нет же! Дурачок! Умница! – я поцеловал его в щеку. – Ты прелесть. Это я должен просить у тебя прощения. Что был так невнимателен, так увлекся. Тебе, наверное, больно? – Я уже знал, что да. Чувствовал.
    - Не очень. Просто… неприятно. Но это столь малая цена. Мне было так хорошо! Я и не догадывался, что может быть так. Очень.
    И тут он все-таки расплакался. Маленький он еще, хоть и гений. Я еще крепче его обнял, гладя по волосам и целуя мокрые глаза.
    - Прости…
    - Ты переволновался, бывает. Все хорошо.
    - Я должен объяснить… Я правду говорю. Я был такой… Холодный. Так и жил. Меня устраивало вполне. И случайно увидел вас. Тебя, - поправился он. – Ты шел по коридору у деканата. Я подумал: "Какой красивый мужчина!" Просто отметил. И тут… Ну, все как у Сафо, Катулла и позднее: жар, темнота перед глазами, головокружение, шум в ушах… Только у них не сказано про томительные до боли ощущения там. Я имею в виду… Мне пришлось облокотиться о стену, потому что ноги не держали. Когда в голове прояснилось, я удивился. Себе. Нет, конечно, я понял, что происходит. Я понял, что хочу тебя. Я спросил у студентов, кто это был, мне сказали. Я тебя раньше не видел: факультет-то другой. А новости я никогда не смотрел. Я, конечно, решил, что это случайность. Ну, такая реакция. Просто я тоже могу испытывать сексуальные чувства, – Постепенно Морис успокаивался. - Но уже к вечеру понял, что вообще больше ни о чем не могу думать. Только о тебе. Вспоминал тебя все время. И как представлял, опять накатывало. Нет, я не представлял, как занимаюсь с тобой любовью, просто представлял ту картинку, которую видел: как ты идешь. Я как с ума сошел. Неделя прошла как в тумане. Я пошел на твою лекцию – думал: увижу и успокоюсь. Ни фига! Как я высидел – не знаю. И в конце концов решил: раз я так на тебя реагирую, то должен с тобой переспать. Пришел на следующую лекцию и… Ты знаешь. Я очень боялся, что ты меня пошлешь.
    - По тебе видно не было. Мог бы, конечно, и послать, но ты мне тоже очень понравился. Еще до того, как подошел. Так что интерес был взаимным. Нам повезло.
    - Но я сразу говорю, чтобы честно. Понимаешь, я в тебя не влюблен. Не знаю, как это, но знаю, что нет. Нет, ты потрясающий красавец, умница, классно одеваешься, интересно говоришь. Я это вижу, ценю. Но головой, понимаешь? Не люблю и не влюблен. Просто очень хочу. Это плохо?
    - Нормально. Я тоже в тебя не влюблен. И тоже тебя хочу.
    - Если так, - улыбнулся Морис, - то можно еще?
    - Ну, разумеется!
    Морис потянулся ко мне.
    - Только, - вспомнил я, - один совет: не стоит себя сдерживать. Ты же потратил уйму усилий, чтобы не стонать. Зачем?
    - Ну... Это как-то неприлично...
    - Запомни, - улыбнулся я, поглаживая его плечо, - в постели прилично все. Ты можешь говорить или молчать, стонать, плакать, визжать, хрюкать — что угодно. Вообще, делай, что хочется.
    - А если это не понравится... другому?
    - Ты это поймешь, или сам скажет. И тогда уже будешь решать, что делать. Чье удовольствие тебе важнее, его или твое, - Морис посмотрел на меня с удивлением. - Бывает по-разному, - пояснил я. - А когда любовник стонет от твоих ласк, это очень приятно. Мне, во всяком случае — очень. - И тут меня осенило: - А тебе это неприятно? - Я-то ведь, уверенный в опытности Мориса, себя и не пытался контролировать.
    - Что ты, наоборот! Даже твои вздохи сводили меня с ума.
    - Так почему же ты?..
    - Ну, я решил, что тебе можно...
    - Глупенький!
    - Понял.
    Во время этого разговора мы опять отодвинулись друг от друга, и теперь сидели, обсуждая. Не дело. Надо было его обнять, приласкать. Но спокойно, по-дружески не получилось бы, а по-иному... Я, кажется, уже упоминал, что не могу излагать мысли и заниматься любовью параллельно. Только последовательно. Так что ситуацию надо было срочно исправлять, и я притянул Мориса к себе, одновременно ложась и роняя его на постель рядом. На что он пошел с готовностью, тут же прижавшись ко мне.
    Мы (Морис особенно) были гораздо спокойнее, чем когда входили в спальню. Поэтому я просто обнял Мориса, чуть прижимаясь. Мне очень нравиться обниматься так: не сжимая, а лишь прикасаясь, чтобы чувствовать не мышцами, а кожей. Объятия не глубокие, а широкие, если можно так выразиться. Главное – увеличить поверхность соприкосновения до максимума, используя не только руки и торс, но и ноги, волосы, лицо - лицом ведь тоже можно обниматься. И лишь чуть шевелиться, подчеркивая прикосновение. Это очень приятно, и возбуждение нарастает плавно, я бы сказал: вкрадчиво. Обнимать Мориса, гибкого и чуткого, и получать в ответ то же, принимающее и дразнящее касание было сказочным удовольствием. Его кожа с благодарностью вбирала мои прикосновения, и, чудилось, вбирала, поглощая мою кожу, мое тело, всего меня целиком, и я, казалось, переставал существовать, растворяясь в нем и, в то же время, сам был наполнен им.
    Вдосталь наобнимавшись, уже сильно заведенные, мы на какой-то момент отпустили друг друга. В глазах Мориса, помимо желания и чувственной радости, был заметен и азартный интерес. Я понимал его: он только что получил в распоряжение новую игрушку и горел нетерпением ее освоить. Раньше для него игрушкой был его разум, и он развлекался с ним, судя по всему, и так, и этак. Не только в области физики. Находясь в смятении чувств, объяснять свое состояние ссылками на античных лириков – это, знаете ли… А теперь у него появилось еще и тело. Нет, о его существовании любознательный юноша знал и раньше, относился к нему внимательно, холил и баловал, наверняка не только тонким бельем и тонкими винами. Так что был обучен. Но что тело может быть источником и орудием наслаждения, которое дает секс – этого знания (я имею в виду знание, основанное на опыте, а не умозрительное) у него не имелось. До сегодняшнего вечера. Признаться, мне и самому было интересно, на что Морис способен, насколько его чувственный талант идет от способности воспринимать и копировать другого, а насколько – от доверия к своему телу, обладающему иррациональным знанием чужого и пониманием его желаний. Поэтому, откинувшись на спину и лишь слегка поглаживая Морису спину прядкой его собственных волос, я дал ему возможность самому проявить инициативу. Мне было страшно любопытно, что он будет делать.
    Морис отодвинулся, аккуратно, но решительно отобрав от меня свои волосы, откинул голову, окинув меня взглядом. Любопытным и восхищенным.
    - Какой ты красивый! С ума сойти! Очень, - некоторое время он рассматривал меня, и я следил за его взглядом, внимательным и сосредоточенным, который сначала скользил по моему лицу, потом спустился ниже, на грудь, руки, живот и далее, до кончиков пальцев. – Как картина, но лучше. Совершеннее, - вынес он заключение. – И гораздо соблазнительнее, - добавил он с улыбкой. - Я хочу тебя расцеловать. Всего. Можно?
    Я с трудом удержал улыбку – мне, на его месте, захотелось бы того же. Притворно нахмурил брови:
    - Морис, за такие вопросы я тебя буду бить. Долго. Каблуками с подковками.
    - Мне это вряд ли понравится, - улыбнулся он. – Виноват, исправлюсь.
    Последние слова он произнес томно-искушающим шепотом, наклонившись к моему уху. Которое стал исследовать губами и языком. Очень сладко. Слегка пососав мочку, он стал целовать лоб, брови, веки. Прижимаясь губами и чуть разводя их, иногда выпуская кончик языка и проводя им. Когда на очереди оказались губы, он тоже только провел по ним своими, в последний момент чуть высунув язык, который прошелся по внутренней поверхности моей верхней губы, и не успел я его схватить, как, мазнув по углу рта, он оказался около другого уха. Им Морис занимался столь же тщательно.
    – Какие у тебя вкусные уши! – прошептал он, сглатывая слюну. - Невозможно.
    И принялся за мою шею. Очень чувствительную, так что мое дыхание, и без того неровное, стало прерываться отчетливыми вздохами.
    – Н-н-н, - протянул Морис, спускаясь по шее.
    Затем – руки, от плеч до кончиков пальцев, которые он слегка (хотя, похоже, ему хотелось задержаться еще) пососал. Одной рукой Морис помогал себе, поднимая и поворачивая мою руку, а другой играл, гладя, с моими волосами. Его собственные, рассыпавшись, касались моей груди, и прикосновение какой-то прядки к соску стало тем дополнением в ощущениях, что вызывало у меня стон. Я видел, как Морис улыбнулся, не выпуская пальцев изо рта, и стал покачивать головой так, чтобы его волосы ласкали мне грудь, временами задевая соски. Чудо! Приятно – не передать. Морис продолжал меня рассматривать – только уже не глазами, а ртом. Так же скрупулезно, ничего не упуская, он занялся другой моей рукой, затем грудью (но, молодец: соски он почти не трогал - лишь слегка коснулся губами), животом, ногами. К этому времени он тоже здорово завелся, вздрагивал от соприкосновений и тихо постанывал.
    Я уже с трудом сохранял относительную неподвижность – не хотелось лишать мальчика удовольствия, столь мне понятного – но, как только он закончил с последним пальцем на последней ноге, притянул его за плечи, присев на постели, и стал целовать. Лицо, шею, грудь. Проводя своим членом по его животу и бедрам. Не знаю, кому эта ласка приятнее: тому, кто делает, или тому, кто получает. Для меня всегда одинаково, хотя для этого надо знать, чем тебя гладят. Мозг – он ведь тоже эрогенная зона. Мы упали рядом, продолжая рассыпать друг по другу поцелуи, обнимаясь и поглаживая друг друга. Улучив момент, Морис принялся играть языком с моим соском, от чего я если не вовсе потерял голову, то значительную часть ее содержимого. Его член просто просился мне в руку, и я не мог отказать себе в таком удовольствии. Мы оба стонали и вздрагивали уже от любого прикосновения, изгибаясь навстречу ласкам, каждая часть наших тел жила своей отдельной жизнью, в которой стремилась получить как можно более полное наслаждение, у каждой была своя партия – но в целом мелодия получалась великолепной. Дирижера, пожалуй, не было – так ведь хороший оркестр может играть и без дирижера.
    Оставив в покое мои соски, рот Мориса переместился на мой член, поиграл с ним – и тут Морис одним прыжком оказался сзади меня, сообразив, видимо, что моя спина осталась неохваченной поцелуями. Они были более страстными и менее строго расположенными, чем первые – но все-таки мы чуть сбавили темп. После бурного тутти – соло арфы. К которой, впрочем, скоро присоединились и другие инструменты. Прогибаясь от каждого поцелуя Мориса, я целовал его руку, от пальцев к локтю - с особым вниманием к его внутренней поверхности – и обратно, к нежным, дрожащим кончикам совершенных пальцев. Рукой я поглаживал его бедро, а он поглаживал мой член, слегка касаясь своим моих бедер. Поцелуи, все более горячие, спускались ниже, обжигая поясницу, ягодицы, ложбинку между ними… На мгновение Морис застыл, словно раздумывая, затем его язык осторожным касанием на самой глубине спросил: "Можно?", и, получив одобрение благодарным движением моего таза, стал нежно гладить мой анус, который, насколько я его знаю, пока ухитрялся делать вид, что ему, в общем, все равно.
    Морис продолжал меня удивлять: он, так же как в свое время я, вполне мог не знать, что подобные ласки – редкость. Но сам я, уже зная о ней, впервые решился сам очень нескоро. А Морис, похоже, блаженствовал: он довольно урчал, его язык, то мягкий и нежный, то сильный и острый, резвился – и я умирал от восторга. Так что даже не сразу сообразил принять более удобную для Мориса позу. Когда я уже был готов на все, язык Мориса выскользнул наружу и продолжил свое движение по промежности к яичкам, которые юный экспериментатор не только облизал, но и слегка несколько раз прижал зубами, как бы прикусывая. Обалденно! В это самое время, когда я с криком изгибался, палец Мориса незаметно заполз в меня и, обосновавшись, легко нашел нужный бугорок, от прикосновения к которому у меня перед глазами расцвел фейерверк. Удобно расположившись между моих ног, Морис, играя внутри меня пальцами и поглаживая простату в очень каком-то хитром ритме, другой рукой ласкал мне соски, а губами и языком ласкал мой член. Я блаженствовал, я почти рассыпался. Прекрасно и невозможно, как в сказке. Запредельно хорошо. Только…
    Не успел я подумать, что мой член готов к более интенсивным ощущениям, как мой чуткий любовник сильно сжал губы, несколько раз погрузил мой фаллос в рот почти до основания, после чего выпустил и стал весьма энергично водить по нему рукой, продолжая другой ласкать меня изнутри. Его собственный член ритмично терся о мое бедро. Вскрикивал Морис тоже постоянно, на неожиданно высокой ноте. Судя по всему, именно так он хотел завершить. Комбинация, делающая честь его воображению. Особенно, если учесть, что еще днем… Я был удовлетворен: этот экзамен он сдал на "отлично" и заслуживал дополнительного поощрения. И за талант, и за деликатность.
    Я поймал его рот, и, пока Морис был занят поцелуем, пробежался пальцами по его правой руке, погладил кисть и осторожно вынул ее. Изогнулся, ловя его член. Морис, кажется, не ожидал такого поворота событий, несмотря на всю свою сверхъестественную чуткость. И я был готов проявить настойчивость – больше из любопытства, чем из вожделения: мне и так было очень хорошо. Но Морис встал на колени, томительно медленно наклонился, коснувшись своей головкой моей – они дернулись навстречу друг другу, смешав свои соки. Очень приятный диалог. Вдохновляющий. И, кажется, договорились. Морис еще подался вперед, запустив руки мне под волосы и мгновенно найдя у меня на голове самые сладкие места. Поглаживая их, он мягко наклонил мне голову и поднес к моим губам свое восхитительное, чуть подрагивающее орудие. Как давно я этого желал, оказывается! Я собрал всю свою волю, чтобы, забрав его весь, не начать сосать. Я только понежил его во рту (Морис громко застонал, закончив стон тем же высоким вскриком) и отпустил. Поднял таз, максимально открываясь, сдерживая крупную дрожь от предвкушения. Опустил руки, готовый помочь – как нормальный эгоист, я больше заботился в данный момент о себе. Но мое вмешательство не потребовалось. Прижавшись головкой к моему анусу, уже сходившему с ума от нетерпения, Морис сделал несколько круговых движений, улавливая ритм – и медленно, нежно вошел. Неглубоко. Вскрикнул. Я заставил себя не торопиться, позволить ему полностью испытать неведомое доселе наслаждение. Справившись со своей дрожью, Морис вошел до конца, вновь остановился, привыкая. Я обвил ногами его талию и лишь чуть шевельнулся, показывая ему наиболее выгодное для меня расположение. В смысле, его во мне. Морис не отрываясь смотрел в мои глаза своими, почти черными от расширившихся зрачков, словно вбирая через мои глаза мои ощущения. И дождавшись понятного ему сигнала, начал двигаться. Разумеется, в нужном ритме. Разумеется, ровно с тем ускорением, которого я желал. Не отрывая взгляда, наливавшегося восторгом. Потирая мне соски в такт нашим движениям. Он был прав: я был не против дополнительных ощущений (жадный я – мне надо всего и побольше), но хотел получить оргазм без стимуляции члена. Чистый. Морис был невероятно прекрасен и, с бьющимися по плечам волосами, с лицом, одновременно вдохновенным и серьезным, казался гением сладострастия. Мои пятки слегка надавливали на его ягодицы, но лишь фиксировали ритм – регулировать его мне было не надо. И… Дальше слова уже окончательно закончились. И возможность отслеживать и оценивать тоже.
    – Как хорошо… Как… при… ятно… Ох! – неразборчиво шептал Морис. – Как… при… - Ах!
    Взрыв. Крики и биение выпущенных на свободу тел. Я лишь успел заметить, как в последний миг Морис изогнулся, откинувшись назад, и волна его волос хлестнула мне по пальцам уже вытянутых в судороге ног.
    Когда мы расцепились, я нырнул под одеяло и пригласил Мориса. Который с довольным урчанием присоединился ко мне, хотя холодно ему, в отличие от меня, не было. Жарко, впрочем, тоже. Так что мы успели еще поласкаться и повосторгаться только что происшедшим, рассыпаясь, естественно, во взаимных комплиментах. В какой-то момент, отследив подозрительное совпадение своих речей, превращавшее искренние слова в некий условный ритуал, мы рассмеялись. И стали изъясняться междометиями. Чувственными, уютными и абсолютно понятными.
    Но Мориса вскоре опять сморило. Правда, это был уже не тот очень глубокий сон после первого в его жизни оргазма, а лишь дрема, позволявшая мне не прерывать своих поглаживаний, а ему на них отвечать. Так что проснулся он уже очень живенький и готовый к подвигам. Постельным, я имею в виду. А поскольку присутствие теплого и мягкого Мориса под моим одеялом влияло на меня соответственно, то я просто продолжил, но с большим пылом, свои ласки.
    Морис, понимая, что я еще не успел как следует насладиться исследованием его тела подобно тому, что совершал сам, подставил себя под мои поцелуи. Вздрагивая. Изгибаясь и постанывая. Лишь иногда проводя своей рукой по моей спине или груди. И каждое его прикосновение опрокидывало меня в такое блаженство… Исцеловав его всего, я наконец получил то, к чему стремился: его великолепный фаллос, и впрямь подобный стройному, лишь начавшемуся распускаться, цветку. С терпким запахом и нежным вкусом. Мой рот сходил (вместе со мной) с ума от наслаждения. Губы, язык, небо спорили и соревновались между собой, кому достанется этот приз. Я блаженствовал. Морис уже кричал, он крутился подо мной, одновременно то приподнимая, то опуская таз, его руки теперь не гладили мою спину, а вплелись мне в волосы, он уже неосознанно прижимал мою голову к своему паху. В какой-то момент сообразив, по-видимому, что происходит, он торопливо убрал руки. Хотя он мне вовсе не мешал. Глупенький! Когда он выплеснулся в меня, мне было достаточно лишь посильнее прижаться своим членом к его бедру, чтобы тоже кончить. Придя в себя, он с явным недоумением посмотрел на меня, подлизывающего вытекшие струйки.
    – Ты что?..
    – Ага. Это происходит именно так. Очень вкусно.
    Морис обнял меня, притянул к себе и слизнул текущий у меня по щеке ручеек.
    – М-м-м. Похоже на мятное суфле.
    – Это твой вкус, - прошептал я, целуя его.
    Немного отдохнув, мы продолжили. Снова объятия, ласкающие кожу, поцелуи всего, что подвернется, стоны и захлестывающий восторг. Да, Морис был гением. Несмотря на свой голод, он уже без моих пусть и самых легких посылов понял, что торопиться в постели, стремясь приблизить оргазм – лишаться половины удовольствия. Он размыкал уже слишком тесные объятия именно тогда, когда мне казалось, что мы слишком разгорячились. И ласкал мой член своим соском (или ласкался соском о член?) именно тогда, когда стоило продолжить. Вволю наигравшись с моим фаллосом всем, чем можно: пальцами, ладонями, губами, сосками, волосами, ягодицами, собственным фаллосом – неутомимый исследователь решил повторить мои недавние ласки. Против чего я, разумеется, не возражал. Только, когда он уже увлекся и, прекратив игру языком, начал, пока очень осторожно и вкрадчиво, посасывать, я повернулся и взял в рот его член – с теми же намерениями. Судя по всему, идея ему понравилась. И воплощение тоже. Некоторое время мы получали острое удовольствие от этого палиндрома. Но все-таки в некоторых случаях, кроме таланта, нужен еще и опыт. Точнее, тренировка. Я понял, что Морис стал уставать. Его движения стали медленнее, он остановился один раз, другой… Ничего страшного, с кем не бывало! Когда он в очередной раз замер, я, взяв его за руку, погладил ею сначала свое бедро и пах, затем его щеку и, вынув свой член у него изо рта, вложил в руку. Здесь Морис был на высоте, и мы кончили одновременно. И он слизал с меня все.
    – А у тебя фруктовый вкус, - сообщил он радостно. – Сла-а-адкий.
    К счастью, он, похоже, не был расстроен своей полу-удачей. Сытые и довольные, мы вздремнули. Двадцати минут нам хватило, чтобы обнаружить, что аппетит пробуждается от касания волос. На этот раз Морис, когда мы оба уже были готовы к большему, чем страстные объятия, когда пальцы настойчиво теребили яички, а губы метались по соскам, ушам и коленям (его ямка под коленом была такой сладкой…), произнес, впервые за этот тур, членораздельные слова:
    - А если так?..
    И, попыхтев, устроил свой член между моих бедер, а мой – между своих, так что оба наших ствола соприкасались. Похоже, он уже прикинул в уме возможные комбинации и решил сегодня все их испробовать. Ну-ну.

  4. #24
    Закончилась эта ночь неожиданно: после очередного эксперимента Мориса я, угревшись рядом ним, прикорнувшим, тоже заснул. По-настоящему. И проснулся лишь, когда мои внутренние часы сообщили, что пора на работу. Выспавшийся и бодрый, я был несказанно удивлен, обнаружив себя в чужой постели. Такого со мной еще не было. Я всю ночь (ну, то, что от нее осталось) проспал так, словно был один. Даже с Оду – единственным, с кем я мог спать – я среди ночи просыпался. Уютно, легко, сразу вновь засыпая. Но все-таки. Даже его присутствие, несмотря на то, что спали мы обычно на разных краях большой постели (у нас у обоих они были – ого-го), меня отвлекало, если можно так сказать. А тут, на узкой кровати, рядом с незнакомым, в сущности, человеком, случайным любовником, да еще и под одним одеялом… Поразительно!
    Я, пока еще не шевелясь (Морис спал, отвернувшись от меня, я видел только рассыпанные по одеялу волосы), прикидывал, как лучше вылезти из постели, не разбудив хозяина. Но, вновь бросив на него взгляд, чтобы убедиться в правильности принятой стратегии (сползти к изножью и перелезть через низкую спинку), понял, что он тоже проснулся. Словно почувствовав мой взгляд (а, может, и так – я с ним уже ничему бы не удивился), он повернулся ко мне. С сияющей улыбкой:
    - Доброе утро! Значит, это все – правда. А я испугался, что ты мне приснился. Потому что так замечательно быть не может.
    – Может, - обнял я его, - с тобой – может.
    – До чего ты все-таки красивый! – его рука, откинув уже сбившееся одеяло, прошлась по моему боку, бедру. И я затрепетал. – Красивый, - повторил Морис, следя за своей рукой. – Бархатный. И я, кажется, опять тебя хочу.
    – Я тоже.
    Впрочем, я мог этого и не говорить: рука Мориса скользнула в мой пах и могла убедиться в этом сама.
    – Жаль, - Морис, погладив мои яички (сразу напрягшиеся), вынул руку из-под одеяла. – Надо вставать. Время.
    – У тебя лекция?
    – Да, - вздохнул Морис.
    – А ты никогда не прогуливал занятий? - Он отрицательно покачал головой. – А если попробовать? Ну, опоздаешь, пропустишь одну лекцию. А?
    Мои руки убедительно доказывали, что попробовать стоит. Сам для себя я решил, что могу сегодня придти попозже: ничего срочного не ожидалось. Обычно я, хоть и люблю поспать, прихожу на работу к девяти. И это знают все. Если с утра я не в "норке", а на молекулярной генетике или в директорском кабинете, то всем заинтересованным сообщаю, где я. Конечно, во времена моего консульства я, бывало, и день, и два вообще не появлялся в институте. Но как только оно закончилось, возобновил прежний порядок, заведенный мною с того момента, как занял место Публия. Раньше, не будучи начальником, я позволял себе опаздывать, но, став завлабом, себе это запретил. Начальство, как всем известно, не опаздывает, а задерживается. Но если оно задерживается регулярно, то подчиненные к этому привыкают. И тоже начинают… задерживаться. А проявлять недовольство опозданиями, когда сам грешен – не след. Но иногда задержаться можно. "Все-таки, - подумал я, - быть начальником не всегда и плохо. Вот сейчас, например".
    – А ты?
    – А у меня лекций сегодня нет, а все остальное подвину. Если мы никогда не опаздываем, то можно же иногда и расслабиться?
    – С тобой расслабишься! – рассмеялся Морис. - Но я, пожалуй, рискну. Тем более, что лекция - тьфу. А Майнц – редкостный зануда.
    – Он что, все еще читает? Примите мои искренние соболезнования. – Майнц читал в рамках общего курса историю Амой. Бездарно и ура-патриотично. Еще в мои времена студенты его терпеть не могли. И сбегали бы всем курсом, если бы он не устраивал регулярно проверок и не бегал бы с жалобами в деканат. - Но тебя отметят?
    – Да, только надо позвонить.
    Морис, поцеловав меня в знак уговора, вылез из постели (как я с удовлетворением отметил, с явной неохотой) и пошел в гостиную. Краем уха я слышал, как он вполне натурально, несчастным голосом жаловался на жуткую головную боль, старательно запоминал, что ему советовали принять… Я тем временем нашел свой браслет и сообщил, что задержусь. Хорошо быть начальником!
    Вернувшегося в спальню Мориса я тут же уволок в постель, подгреб под себя и принялся с жаром целовать и тискать. Он отвечал с не меньшим энтузиазмом. Утренний секс – я имею в виду секс перед началом делового дня – требует иного темпа, чем вечерний. И мы дошли до нужной точки гораздо быстрее. Уже через минут пятнадцать Морис, еще накануне усвоивший, что ласки изнутри имеют самостоятельную ценность, не обязательно являясь подготовкой к внедрению, гладил мою простату, а я его сосал. И когда нам обоим стало уже очень хорошо, он вывернулся и распахнул колени, приглашая. Я его понимал, но не был готов согласиться с его планами: все-таки, еще прошло слишком мало времени, и его пока не стоило там трогать. Я, конечно, сделал вид, что согласился (объяснять что-либо не имело смысла, да и не хотелось), расцеловал его промежность и анус, после чего легко, но довольно быстро сел на него. Мы одновременно громко застонали, затем Морис, понимая, что ничего уже не изменить (на это не хватило бы ничьей воли), помог мне устроиться поудобнее и, согнув ноги, чуть наклонил меня вперед. Погладил рукой мой член и, изогнувшись, охватил губами мою головку и стал облизывать и чуть посасывать. Такого не проделывал ни один из моих любовников. Исключая, разумеется, Оду – так я же ему это и показал. Вообще, эту позу я считал своим ноу-хау. Ай да Морис! И только после этого он начал двигаться. Принимая в себя его взрыв, я выплеснулся ему в рот. И слизал с его лица и шеи остатки. Морис подтянул одеяло, укутывая нас обоих. Я же говорю: умница!
    – Чудесно, - пробормотал он. – Только опять спать захотелось.
    – Ага, - согласился я. – Мы быстренько.
    Получилось не очень быстренько, и проснулся Морис со словами:
    - Все, надо вставать. Я просто умираю от голода. Этого, - улыбнулся он, облизывая губы наинепристойнейшим образом (но у него это выглядело не похабно, а забавно) – явно мало. А тебе и вообще почти ничего не досталось.
    – Питательная клизма, - фыркнул я.
    Морис расхохотался. Он долго весело смеялся, и я понял, что шутка очень смешная, так что тоже рассмеялся. Продолжая смеяться, я вслед за ним, отправился в ванную. Которая, как и все в этой квартирке, была маленькой. Овальная ванна с душем занимала почти все пространство, оставляя место только для раковины с зеркалом над ней и настенным шкафчиком сбоку. Мы залезли в ванну, у которой не было даже занавески. "Мы же все забрызгаем!" – подумал я. Морис прикоснулся к душу сверху:
    - Смотри! – И, присев на краешек ванны, откинулся назад. Он лежал почти горизонтально. – Силовое поле, - объяснил он, - специальной формы. Мыться не мешает. Сам придумал, - и включил воду.
    Конечно, мы друг другу помогали, и весьма усердно. И, уже чистые, продолжали ласкать друг друга руками до полного завершения.
    – Именно этого я и хотел, - признался Морис, опустившись на дно и прижавшись головой к моему еще подрагивающему животу. – Хорошо-то как!
    Я не мог с ним не согласиться. Чтобы не раскиснуть окончательно, мы с хохотом устроили очень контрастный душ, и когда выключили воду, были уже вполне бодры.
    – А ведь я могу продержать тебя здесь в плену, сколько захочу, - улыбнулся Морис. – Занавеску убрать могу только я – кнопка реагирует на мои папиллярные узоры. Но я добрый. И голодный, - он вновь коснулся душа и вылез из ванны.
    Полотенца у него были нежными и очень гигроскопичными, так что обсушились мы вмиг.
    - У меня только один фен, - сообщил он. – Не возражаешь, если я первый? Надо еще насчет завтрака распорядиться.
    – Конечно! А ты не будешь против, если мне доставят сюда мою одежду? Иначе мне придется попросить тебя одолжить мне хотя бы белье.
    – Легко. Хотя представлять свое белье на тебе… А ты будешь представлять, как эта ткань прикасалась к моему телу, облегала его… Мне нравится такая фантазия. А тебе? – Я кивнул. Действительно, очень… м-м-м… вдохновляющая. – А почему я могу быть против?
    – Ну, я не хотел бы тебя компрометировать.
    – Чем? Тем, что великолепный Рауль Ам провел со мной ночь? Да это же скрытая реклама!
    Разговаривая, Морис энергично укладывал волосы. Когда прическа была закончена, он вручил мне фен.
    – Какой тебе халат: потеплее или полегче?
    – Полегче.
    – Правильно!
    Морис ушел в спальню, но вскоре вернулся:
    – Какой?
    В руках он держал два легких коротких кимоно: одно – алого шелка, с вышитым на спине золотисто-голубым драконом, другое – из сатина с рисунком зарослей фантастических растений в желто-оранжево-коричневой гамме.
    – А ты какой предпочитаешь?
    – Я люблю оба. И оба ношу, - лукаво улыбнулся он.
    – Тогда – этот, - кивнул я на пестрый.
    – Согласен! Занимайся собой, а я пошел. Да! Тебе чай или кофе? Или что?
    – Кофе. Очень крепкий.
    – Наш человек, - рассмеялся Морис. - А воду с газом или без?
    – Конечно, с газом.
    – Тоже правильно.
    Морис исчез, а я, высушив и уложив волосы (Все хорошо, но почему у него здесь нет стула, или хотя бы, табуретки? Не привык заниматься волосами стоя), облачился в халат, который мне очень пошел, вернулся в спальню, нашел браслет и дал указания прислуге, что и куда принести. Чувствовал я себя великолепно. Не в смысле как-то особенно, а некое базовое, так сказать, очень хорошее состояние. Спокойно, уютно, все идет как надо.
    Завтрак был накрыт в гостиной. Одноразовая красно-желто-белая скатерть, алые квадратные тарелки. Весело и энергично, как раз для утра. Еда тоже была правильной: сыр, копченое мясо, консервированные овощи, теплые хлебцы, зелень, печенье, фрукты, масло. В качестве основного блюда — пышный омлет с сыром и зеленью. Начали мы оба с холодной газированной воды, затем я приступил к мясу с овощами, а Морис — к сыру с зеленью.
    - Еще воды? Сока? - спросил он.
    - А какой?
    - Сок? Лимонный, дынный и из вадо.
    - Лимонный.
    - Тоже любишь кислое?
    После сока Морис очень аккуратно разложил омлет. Он был, конечно, не из свежих яиц, а из порошка, но очень неплохой, с необычными травками. Я похвалил еду.
    - Нравится? Правда? - Я кивнул. - Омлет сам делал, - и в ответ на мое удивление объяснил: - Я вообще люблю готовить. Если моя научная карьера кикснется, пойду в повара.
    И так это легко сказал, между делом, намазывая масло на хлебец. Ни одному нормальному блонди, даже очень молодому, подобная мысль не может придти в голову даже в шутку. Впрочем, много я знаю нормальных? Предпочитаю общаться с ненормальными, как и я сам.
    Морис уже разливал кофе, когда раздался звонок в дверь. Извинившись, он бросился в прихожую. Надо было видеть обалдевшую физиономию моего фурнитура, принесшего вещи, когда ему открыл дверь скудно одетый блонди!
    Перед уходом я оставил Морису свои координаты, чтобы позвонил. Я надеялся, что этот вечер он проведет в одиночестве, отсыпаясь и лечась. Но он не позвонил ни на следующий день, ни через день, ни через два... Вообще-то, ничего неожиданного не произошло: он возжелал меня, получил, что хотел — и теперь продолжает спокойно жить, как прежде. К тому же, он с самого начала предупредил меня, что о чувствах речь не идет. Но все-таки я был разочарован. Признаться, у меня были еще виды на него. И, пожалуй, было чуть-чуть обидно: неужели я совсем его не зацепил?
    Он объявился после следующей лекции. Наверное, зашел, когда дверь в аудиторию открылась — на лекции его точно не было. Как и в прошлый раз, он стоял чуть в стороне от окружавших меня студентов. На этот раз он был в облегающем черном костюме и белой рубашке с воротником апаш, а под ним — изумрудный шарф. Этот весьма строгий наряд выглядел на нем, как ни странно, очень ярко и соблазнительно почти до непристойности. Хотя придраться было не к чему. Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Скромно так, застенчиво. Я в ответ подмигнул. Когда все ушли, он подошел ближе.
    - У вас ко мне вопрос? - улыбнулся я.
    - Нет, предложение.
    - А у меня вопрос: почему ты не звонил?
    - Неловко как-то было. Ты все-таки такой занятой... Не хотел навязываться.
    - А я ждал, - признался я.
    - Правда? Я думал... Ну, что ты дал номер из вежливости, а на самом деле...
    - Я слишком стар и ленив, чтобы лгать по пустякам, а тем более из вежливости.
    Я подумал, как удачно, что сегодня Руди намылился на какой-то спортивный матч. После которого он со своими друзьями-болельщиками будет праздновать победу любимой команды или переживать ее поражение. В любом случае, будет много крика, вина, восторгов и ругани. И долго протянется. Так что сегодня я был полностью свободен часов с семи.
    - Ты занят вечером? - Морис отрицательно покачал головой со счастливым выражением лица. - Тогда, - ответный визит. Жду на ужин, - я дал адрес. Но не удержался и на прощание погладил его волосы.
    Я хотел, чтобы прием Морису понравился. Кажется, я уже представлял его вкусы. Так что ужин должен был быть не романтически-интимным и не торжественным, а — нарядным. Настоящие восковые ароматные свечи — много, чтобы было по-настоящему светло - цветы, Гайдн в фоне. И — изысканные деликатесы на столе, вина соответствующие.
    Морис пришел точно к назначенному времени. Он был в том же наряде.
    – Тебе идет, - отметил я. – Ярко, но очень эффектно.
    – Решил попробовать шарф. Что, очень ярко? – с беспокойством спросил Морис.
    Я подумал, что не мне, с любовью к неожиданным сочетаниям цветов и общеизвестной склонностью к экстравагантности, делать подобные, хоть и мягкие, замечания. Так что быстро исправился:
    – Да нет, не очень. Просто так ты еще красивее.
    – А это – к ужину, - Морис протянул небольшой куб в пестрой обертке.
    Пока я его разворачивал, Морис поглядывал на меня с виновато-лукавым видом – как ребенок, который не знает, отругают его взрослые за очередную шалость или похвалят за сообразительность не по годам. Я отбросил бумагу. Да… У меня в руках была прозрачная коробка. А в ней шоколадка. Типа. Мужской половой член в натуральную величину, исполненный вполне достоверно, но без излишних анатомических подробностей, стоящий горизонтально. Яички были чем-то обсыпаны, кажется – дроблеными орехами, изображавшими растительность. А на спинку были надеты круглые очки из белой глазури с заведенными за яички как за уши дужками. Это было так очаровательно и забавно, изящно-остроумно, лишь с легким оттенком пикантности, необходимой хорошей шутке (и вовсе не непристойно), что я почувствовал, как улыбаюсь.
    – Какая прелесть! – (Морис тоже улыбался.) – Где ты это раздобыл? – Что-то не припоминалось, чтобы в эосских магазинах я видел что-либо подобное.
    – В Мидасе. Там полно лавочек с такими штучками. - Я представил юного блонди, выбирающего сувенир в мидасском секс-шопе. – Но я был в шляпе, - тут же заявил он, - так что кастовая гордость урона не понесла.
    – А ты часто бываешь в Мидасе?
    – Разумеется, любимое место моих прогулок, - произнес он с деланно независимым видом бывалого гуляки. И тут же рассмеялся. - На самом деле, в первый раз. Нет, во второй, первый – это когда мы всем классом сбежали.
    Я почему-то вспомнил, что когда наш класс устроил подобное – в знак протеста против уж не помню чего – я единственный остался. Объяснив, что учитель, с урока которого решили сбежать, ни в чем не виноват и не отвечает за действия директора (на которого мы все тогда были злы). Урок, конечно, все равно был сорван. Самое интересное, что ребята мне разборки не устроили, даже не попеняли: согласились, что могу иметь свое мнение. Единственным, от кого я получил тогда выговор, был Оду.
    – Понимаешь, - стал объяснять Морис, - я подумал, что неприлично идти в гости, да еще в первый раз, с пустыми руками. Но придумать ничего не мог, – понятно, любая милая мелочь в наших магазинах рассчитана не на студенческий кошелек, - и решил поискать в Мидасе. Он… демократичнее, - Морис нашел неплохой эвфемизм для слова "дешевле". – И когда увидел это… Правда, забавно?
    Морис выразил восхищение убранством комнат, а столовая с горящими свечами и букетами роз его привела почти в экстаз:
    - Как здорово! Никогда не думал, что в Эосе можно встретить что-то подобное! Как в старинных фильмах.
    А потом мы сели за стол. Морис, надо отдать ему должное, умел не смешивать контексты. И, хотя было понятно, зачем он сюда пришел, он, несмотря на весьма игривую ноту, прозвучавшую в начале встречи, не пытался обниматься и целоваться, не играл нашими ногами, не пожирал меня жадными и раздевающими взглядами, не отпускал непристойных шуток. Пока был ужин. И мы оба наслаждались вкусной едой, благородными винами, тонким фарфором, игрой граней хрусталя в мерцании свеч, прозрачно-прихотливой музыкой и легкой, необязательной беседой – уж не помню о чем. Кормить Мориса было удовольствием. Он ел с аппетитом и явно получал наслаждение от процесса – не только физическое (во всем его богатстве), но и эстетическое. И так приятно было за ним наблюдать… Ну, а после ужина… Еще более великолепная (хотя, куда еще, казалось бы!), бурная и разнообразная постель. Морис остался у меня, и снова я спокойно проспал остаток ночи, не потревоженный ничем.

    Так и пошло. Мы встречались почти ежедневно, тем более что Морис, благодаря своему особому статусу, имел индивидуальное расписание, которое, судя по всему, мог двигать достаточно легко. А я, натренированный за время консульства, мог без потерь "ужаться" и выкроить лишний час-полтора, чтобы в середине рабочего дня заскочить домой, где меня ждал Морис, который ко мне почти переселился (нисколько этим мне не мешая). К счастью, Руди, давно усвоивший, насколько я ценю неприкосновенность личного пространства, никогда не приходил ко мне, предварительно не предупредив. Так что вероятность, что он наткнется на Мориса, расхаживающего по квартире в моем халате, а то и без оного, приближалась к нулю.
    Мы с Морисом по-прежнему не были влюблены, даже из вежливости (ну ее на фиг!) не интересовались делами друг друга – нас привлекал только секс. И поскольку Морис был мне, по сути, не любовником, а наложником, и мы нигде вместе не появлялись, то наша связь никому не была известна.
    Прошел месяц, другой, а мы предавались страсти с прежним жаром. У меня никогда еще не было такого восхитительного любовника. Красивого, изящного, обаятельного, остроумного, темпераментного, изощренного, бесстыдного, неутомимого, чуткого – какие еще замечательные качества я забыл? Идеального. Речь идет об идеале именно сексуального партнера, потому что радость, испытываемая мною с Морисом, была исключительно чувственной. Эмоции между нами (кроме спокойной взаимной симпатии), как говорится, и не ночевали. Поэтому, при всем восторге, это было совсем не то, что заниматься любовью с тем, в кого, пусть и неглубоко, влюблен. Я уж не говорю о Руди или, тем более об Оду. С ними я занимался любовью, а с Морисом – сексом. Но восхитительным. Отказываться от которого не было ни малейшего желания. Тем более что Морис существовал рядом со мной, но параллельно, практически никак не влияя на мою жизнь. Зачастую я проводил чудный вечер с Руди, когда мы вместе куда-то отправлялись или сидели у него дома, предаваясь любимым спорам-беседам, потом долго и с удовольствием занимались любовью, а потом, отдохнув, я уходил домой, где меня ждал Морис. И, в общем, нетрудно догадаться, для чего.
    Я думал, что вот, на старости лет, нашел свой личный наркотик. Под названием Морис Элло. Хотя такое определение было все-таки недостаточно корректно. Более правильным было бы сравнение с легким лакомством, которое кладешь в рот почти автоматически - работая, слушая музыку, читая или беседуя. Вкусное, и как только съел, рука сама тянется за следующей порцией. И так, пока блюдо не опустеет. Или не окажется даже не вне поля зрения, а просто за пределами досягаемости руки. И тогда о нем просто забываешь. Но лакомство постоянно было рядом, хлопало своими сумасшедшими ресницами, соблазнительно и томно улыбалось и просто жаждало быть съеденным. Но я сильно подозревал, что случись так, что Морис исчезнет из моей жизни - я и не замечу.
    Я прекрасно понимал, что мое отношение к Морису – не отношение к блонди, пусть еще совсем молоденькому. И даже не как к красивому, сообразительному и немного разбалованному пету, допущенному в хозяйскую спальню. Морис был для меня скорее секс-куклой экстра-класса, с которой можно непринужденно перекинуться словом за ужином или завтраком. От угрызений совести по этому поводу меня удерживало то обстоятельство, что и Морис смотрел на меня точно так же. И абсолютная необязательность наших отношений делала их легкими и приятными. Бездумными. Впрочем, в постели я предпочитаю не думать.

  5. #25
    Закончилось это, понятное дело, неожиданно и самым непредсказуемым образом. Как-то вечером я вышел из дома по каким-то делам, оставив утомленного нашими забавами Мориса (редкостного соню) дрыхнуть. Управился я быстро. И на обратном пути размышлял о том, как было бы хорошо, если бы Морис к моему возвращению еще спал. Покатиться к нему под теплый бочок и начать тискать, пока не проснется. А проснется он уже совсем горячий и азартный. Но когда я пришел, то обнаружил в гостиной Эмиля (заведшего последнее время привычку заглядывать ко мне "по дороге" без предупреждения – ему я это позволял) и Мориса, оживленно беседующих о своем о девичьем, то есть что-то про математику. Морис в элегантном шелковом халате (моем, разумеется) и Эмиль в своей невнятной одежде, оба растрепанные – Морис потому что только что проснулся, а Эмиль потому что Эмиль - оба поразительно красивые и по-кошачьи изящные, с одинаково горящими глазами бурно обсуждающие что-то, выходящее за рамки моего понимания, смотрелись очень гармонично.
    – А, вы уже познакомились!
    По-моему, им было жаль, что их прервали. Но они гости вежливые, и беседа перешла на более общие темы. Впрочем, Эмиль вскоре засобирался – он заглянул ко мне, как всегда, по пути, на этот раз на какую-то научную тусовку, которая и так началась минут сорок назад.
    – Он у нас в прошлом месяце лекцию читал, - сообщил мне Морис после ухода Эмиля. – Классную. А в следующем семестре будет целый цикл.
    На том тема Эмиля исчерпалась, тем более что мне не терпелось выяснить, теплый ли еще Морис под халатом.
    Через несколько дней мы с Эмилем отправились в Ботанический сад – любоваться новой, недавно привезенной очень редкой лианой, которая цветет лишь несколько дней в году. И сейчас как раз было ее время. Сидя на скамейке неподалеку от этой томной красавицы, мы неторопливо беседовали.
    – А твой студент очарователен, - заметил Эмиль. Я самодовольно фыркнул. – Где ты его подцепил?
    – Скорее, он меня. Но я не возражал.
    – Здорово. Дашь на прокат?
    – Легко. Только договариваться будешь сам.
    Я подумал, что Морис не должен устоять перед своеобразным обаянием Эмиля. И что в дальнейшем можно будет "сообразить на троих". Должно быть здорово.
    – Так понравился? – я ухмыльнулся: Эмиль, по моим расчетам, находился сейчас в нейтральном, так сказать, состоянии, когда не замечал привлекательности окружающих. Правда, Морис – уникум. – Что, в твоем вкусе?
    – Конечно. Он же очень похож на тебя.
    – Правда? – рассеяно спросил я.
    – Вылитый ты в его возрасте. Просто один в один, как когда мы с тобой познакомились. Когда он вошел, я принял его за тебя.
    И тут мне стало понятно все: и необычная простота и естественность в общении, и мгновенно возникшее взаимопонимание, и легкость, с которой мы чувствовали друг друга или "читали галлюцинации". Ясно, кого Морис мне все время напоминал: меня же! Но у меня почти нет снимков и записей, тем более собственных, так что я довольно смутно представляю как выгляжу со стороны. А зеркало – оно же дает перевернутое изображение, в нем все не так. Помню, в школе меня завораживали термины оптики: "мир предметов и мир изображений", "истинное изображение и изображение ложное". Изображения в наших зеркалах – ложные. И я не узнал истинное. На меня душной волной накатил ужас.
    – Ты слушаешь? Что с тобой? – Эмиль, продолжавший, наверное, все это время что-то говорить, заметил, что я выключился из разговора.
    – Ничего. Просто голова что-то разболелась. Слишком много сегодня смотрел в микроскоп.
    Я не стал Эмилю ничего говорить. Сначала надо проверить. Хотя я и так чувствовал, что страшная догадка – правда. Извинившись перед Эмилем, я поспешно покинул оранжерею и пошел домой. По счастью, Морис готовился у себя к очередному зачету. Я категорически запретил себе размышлять над дикой ситуацией, в которой оказался. Сначала мне надо было получить подтверждение, что я не брежу. Вот тогда – сначала медитация по ургентным показаниям, а потом буду думать. Я отключил браслет и заставил себя заснуть.
    С утра я, лишь на пять минут заскочив в "норку", оставил необходимые указания, сообщил, что отправляюсь к генетикам и прошу, по возможности, меня не беспокоить. В молекулярной генетике я, даже не заходя в свой кабинет, прямо прошел в ту комнату, откуда доносился звучный бас Ларси. В наброшенном на плече халате, с небрежно убранными волосами, как всегда величественный и неотразимый (по нему до сих пор сохла, совершенно безнадежно, добрая половина нашего коллектива), мой бывший шеф что-то вещал.
    – Феон, можно тебя? – отвлек я его от импровизированной лекции, приветливо кивнув остальным собравшимся в знак приветствия.
    – Что случилось? – спросил Феон, устраиваясь в кресле, когда мы уже пришли в его кабинет. Его удивление было понятно: обычно я более разговорчив с сотрудниками.
    – Тебе знакомо имя Мориса Элло?
    – Немало. А ты его откуда знаешь?
    - Познакомились. Твоя работа? - Ларси хмыкнул в качестве согласия: мол, спрашиваешь! – Почему ты мне ничего не сказал?
    – Зачем?
    – Ты должен был меня предупредить!
    – Но мы так никогда не делаем. Разве ты кого-то предупреждал?
    – Но ведь ты меня знаешь! Мы столько лет вместе! Я думал, что могу на тебя положиться, а ты… Это подло!
    – Рауль, ты можешь объяснить, что стряслось? Из-за чего такие эмоции?
    – Потому что Морис Элло – мой любовник! Потому что я ничего не знал и не догадывался! Черт возьми, я два месяца трахался с самим собой!
    – Но ведь с удовольствием?
    Видя, что в ответ на игривый тон я только сжал кулаки, Феон резко посерьезнел:
    - Рауль, успокойся! И не неси чепухи!
    – По-твоему, это чепуха?!
    – Запомни: Морис Элло – не ты. И не твое alter ego. Да, за основу был взят ты. Я сохранил твою внешность – очень удачную, лишь слегка изменил расцветку – не люблю точных копий. Сохранил психическую конституцию и основную базу психики. Но и ты не идеален. И я многое изменил. У него нет твоей психастении, он менее склонен к сомнениям и более решителен. У него есть твое чувство прекрасного, но, в отличие от тебя, у него талант поэта и он неплохо рисует. По слухам, ты прекрасный любовник, и я усилил его чувственность и восприимчивость – просто захотелось.
    – У тебя хорошо получилось, - усмехнулся я. - Насчет талантов – не знаю, но он действительно очень решительный юноша. Увидев меня и захотев со мной переспать, он мне прямо об этом завил, хотя мы даже не были знакомы. И не имея вообще никакого сексуального опыта, в постели был таким, что у меня и мысли не возникло о девственности.
    Феон улыбнулся: приятно, когда хвалят твою работу.
    – Вот видишь. А, главное, это совсем другая личность. Другой человек, с иной, чем у тебя, личной историей! И вообще, с тех пор прошло почти двадцать лет!
    – Но ты знаешь меня почти столько! И все это время молчал!
    – Потому что я никогда не ассоциировал тебя с ним. Ты – это ты, любимый ученик. А он – просто моя работа, и я слежу за ним и его успехами как за любым другим.
    – Любимый ученик?! – я уже кричал. – Вот так?! Когда-то ты назвал себя моим дядюшкой. Значит, по твоей же логике, Морис – твой сын. Один из многих. А я тогда кто – его мать? И что мне теперь - удавиться?
    – Ну зачем так радикально! – усмехнулся Феон. – Он же меня пока не грохнул.
    – Черт возьми! Я никогда не хотел иметь детей. Такая мысль даже не может придти в голову искусственно созданному, по определению бесплодному существу! И вдруг выясняется, что у меня есть сын. Уже взрослый, вполне сложившийся. Который мне не нужен. Которому мне нечего дать. И которому не нужен я. И я совершаю с ним то почти единственное, что делать нельзя! Мать твою, что ты наделал!
    – Но ведь ты ни о чем не знал. Даже не догадывался.
    – Человек с проколотыми ногами тоже не знал!
    – Прекрати нести ассоциативно-мифологическую хрень! Очнись! Здесь не Древняя Греция, здесь Амой! Рауль, ну о чем ты! Ведь сам же, как никто другой, знаешь нашу кухню. Ты же всегда был в состоянии понимать, что такой уникальный даже для блонди экземпляр, как ты, будет использован для дальнейших разработок. Мы используем и куда менее перспективные модели. Возможно, я виноват, и тебе надо было сказать об этом… опыте. Признаться, не сообразил. Забыл, что ты обладаешь (кстати, вот тут как и он) способностью замечать то, что недоступно другим, и не видеть очевидного. Что вы способны друг друга не узнать. Ну, и еще не учел твоей повышенной эмоциональной чувствительности вкупе с… как бы это поделикатней назвать… сексуальной активностью. Вообще-то, вот тут должен был догадаться, что вы, такие как есть, очень сексапильные, должны были друг друга заметить. И что идеально совпадаете в постели, по определению. Не додумал. Но, извини, я же в этом не разбираюсь. В сексе. А вообще, слушай, это идея! Мы же можем делать идеальных петов-наложников под заказ. Используя напрямую генетический материал заказчика. Такие эксклюзивы. А?
    – Прости, Феон. Наверно, ты прав. И ни в чем не виноват. Завтра я это пойму. Но сейчас я очень зол на тебя. Я не могу с тобой говорить, а, тем более, что-то обсуждать. Так что я пойду. Пришли мне на комп материалы по нашей работе за последнюю неделю. И никому не говори об этом разговоре.
    Я вернулся в "норку", все еще кипя. Не знаю, как бы я пережил этот день, если бы не парочка форс-мажорных обстоятельств – внеплановый пациент (я подумал, что сам близок к тому, чтобы занять его место) с очень сложной задачей, а затем безобразная по сути, но безупречная юридически жалоба одного из ведущих на своего завлаба – с копией куда следует. То есть, ситуации, когда думать не надо, а следует быстро соображать. Но я был все-таки очень разобранным и злым. Так что на кляузника почти орал, правда, в вежливых выражениях. Даже до блонди лучше доходит, когда аргументы подкреплены эмоциями. Тем более что за мной закрепилась репутация руководителя мягкого и деликатного и ничего подобного от меня никто не ожидал. И как следствие моей вспыльчивости ведущий прочувствовал свою вину, все осознал, забрал "телегу" и в моем присутствии извинился перед шефом. То, что его (виновника) любым способом надо все равно убирать из института, было ясно. Как – это мы придумаем. Можно, кстати, к Вотису пристроить, там специалисты такого профиля тоже нужны. Мужик-то неглупый, а склочничать у военных – не прокатит.
    К концу рабочего дня я позвонил Эмилю и напросился в гости. Мне было просто необходимо с кем-то поделиться, но близких друзей у меня не было. Руди – он еще маленький и глупый. Я решил пойти к Эмилю сам даже не потому, что положение хозяина обязывает и к его приходу надо было немного подсуетиться – прислуга у меня вышколенная, а Эмиль неприхотлив. Просто хронический беспорядок его жилища как можно лучше подходил к хаосу у меня в голове. К тому же, признаться – то ли я привык за много лет, то ли стал замечать нечто, ранее ускользавшее от внимания – но в последнее время в эмилевом бардаке мне стала видеться даже некая своеобразная гармония, почти уют.
    - Я в панике, - первое, что я сообщил Эмилю, когда вошел.
    - Вижу, - констатировал он, - а в чем проблема?
    Я ему рассказал. Все. Эмиль слушал, не перебивая.
    - Прости, - сказал он, - я виноват.
    - Что?! Да ты-то тут при чем?!
    - Если бы я придержал свой язык… - Эмиль и впрямь выглядел расстроенным. Я и не знал, что на его лице может быть нарисовано подобное выражение! – Не скажи я тебе, что вы похожи, ты так ни о чем бы и не догадался. И вы бы продолжали трахаться, пока не объелись. И разошлись бы, скорее всего – навсегда. Забыл, что имею дело с тобой: замечающим из общего фона лишь то, что интересно, и не всегда утруждающимся выделить фигуру целиком. И обладающим удивительным умением влипать в сложные морально-этические коллизии, для большинства и вовсе не существующие. А потом париться по этому поводу.
    - Погоди. Что значит: для большинства не существующие?
    - А то и значит. Ты что, думаешь, вы с Морисом – единственные на весь Амой? Много кто имеет варианты. И есть не так мало любителей спать именно с теми, кто максимально близок по генотипу. Даже специально ищут.
    - Откуда ты знаешь?
    - Это все знают. Никто и не скрывает.
    - А ты? У тебя есть… сын?
    - Естественно.
    - И… Ты его знаешь?
    - Видел несколько раз. Довольно угрюмый тип, восходящая звезда в лингвистике. Занудный, но очень умный. И ничуть не соблазнительный.
    - А если бы был соблазнительным? Ты бы мог?
    Эмиль пожал плечами:
    - Не знаю, не думал. Может, да, а, может, и нет. Может, он и впрямь не в моем вкусе, может – я был не в том настроении, а, не исключаю – именно потому, что изначально знал кто он, мне и не было интересно.
    – А я не знал.
    – Ну и что? Мой действительно куда менее впечатляющ. А при взгляде на Мориса у любого встанет. Он просто не знаю, что такое. Даже круче, чем ты.
    – Забавно. Но если ты прав, как же Морис ухитрился сохранить невинность? Если он и впрямь такой?
    – Рауль, радость моя, ну неужели ты не понимаешь? Вы же в этом похожи!
    – Нет, в его возрасте я…
    – Это не о том. Мало ли кто чего хотел! Выбираете вы. Всегда.
    – Насколько я помню, это ты на меня глаз положил.
    – Так ты тогда был такой голодный, что даже выбирать не надо было! Прости, но на тебе это было написано.
    Я хотел возразить, но вспомнив, подумал, что Эмиль, наверное, прав. Выбирал я. Того же Андреаса, который мне жутко понравился. Все на курсе знали, что он любитель молоденьких студентов, очень многие строили ему глазки. И я тоже с ним отчаянно кокетничал. Да, тогда я был немного моложе Мориса. Его чувственность просто пробудилась позже. Моя-то – и вообще еще в школе. Но у Мориса не было Оду. А, не будь у меня этого опыта – как бы я себя вел? В отличие от меня, у Мориса еще не было опыта чувств.
    – Значит, нам не повезло, - вслух подумал я.
    – Почему? Почему ты все видишь с плохой стороны? Рауль! Ты можешь называть его сыном или копией, можешь любить и оставаться равнодушным, можешь заботиться или игнорировать. Но так случилось, и никто: ни ты, ни он, ни Феон ни в чем не виноваты.
    – Я должен был увидеть. Как взрослый. Задуматься, почему все происходит именно так. Обратить внимание на странности и совпадения. То есть, я их заметил, но не потрудился подумать и сделать не столь уж сложные выводы. Я даже не пытался. Меня это устраивало, понимаешь?! Я просто безмозглое похотливое животное, которому все равно, кого драть! Да нет, хуже. Животные себе такого не позволяют.
    - Ну, поехали! В каких еще грехах ты намерен себя обвинять?
    – Я не должен был!.. Не имел права…
    – Рауль, ты можешь мыслить здраво?
    – Как видишь, нет!
    – А ты постарайся. Никакой трагедии не произошло. Вообще ничего из ряда вон выходящего. Ты увидел привлекательного юношу, который тоже был очень не прочь. Вы сговорились. В чем проблема?
    – Это мой сын!!!
    – Слушай, а из чего тебя сделали? Как? Может ты именно потому такой гениальный и разносторонний, что в тебя запихнули всю эту архаичную фигню? Ну, про вину, идущие чуть ли нее от животного мира табу? Ты сам-то хоть понимаешь, насколько это древние пласты?
    – Уж я-то понимаю, - обозлился я.
    – Тогда за ким хером?!!
    – Не знаю. Наверное, я неправильный.
    – Ты хороший. - Эмиль это как-то так сказал, что где-то внутри у меня потеплело. Может – на душе. И вообще-то мне стало легче. Хотя все равно противно.
    – Ты прав, это все древние страхи. Но встречаться с Морисом я больше не буду. Просто не могу.
    – Ты волен в своем выборе.
    Мне вдруг жутко захотелось спать. Так что мы распрощались.
    Придя домой, я тут же забрался с ногами на диван и заснул. Точнее, задремал, очень неглубоко, на четверть часа. Или меньше. Я даже не понял, когда проснулся. Просто в какой-то момент обнаружил, что уже не дремлю, а лежу с открытыми глазами, уютно свернувшись, и сонно размышляю. Сначала – о том, что Морис поразительно красив. Я знал, что я красив, но если столь же, как он, то масштаб бедствия куда больше, чем я всегда воображал. А если я хоть вполовину так же соблазнителен и сексапилен… Теперь понятно, почему я в течение нескольких лет работал гейшей Амой.
    А еще я вдруг подумал (хотя, по сути, давно это знал), что сейчас в какой-то аудитории сидит двойник Оду. Может, даже не один. И что я легко могу узнать у Ларси и его имя и все остальное. Пока я еще первый красавец Амой и любимец студентов, да и личность известная. Я легко смогу его очаровать. Тем более что я вряд ли ошибусь в его вкусах и пристрастиях. Он будет в восторге от меня и будет смотреть на меня снизу вверх. И я смогу построить наши отношения так, как я хочу. Как всегда хотел. Это будет чудесно. Наверное, у него будут другие волосы – может, вьющиеся, может золотистые. Но он будет так же двигаться, употреблять те же обороты, так же любить яркий свет, так же чуть сводить брови на переносице, размышляя, так же подергивать средний палец перчатки. "Но я этого не хочу", - понял я. Потому что это будет не Оду. Кто-то другой, с другой личной историей. Своей. И нашей истории, нашей предыстории у него не будет. Возможно, он красив и соблазнителен, возможно, это – мой тип. Но он – другой, и сходство с Оду будет только раздражать. Я всегда буду знать, что этот мальчик – не он. И сам он тоже вскоре почувствует себя самозванцем. Хотя, если он похож на Оду, то наверняка попытается из нашего романа извлечь максимальную выгоду для себя.
    И я легко поборол искушение обратиться к Феону за консультацией. Кстати, а его идея эксклюзивных петов недурна. Хотя, боюсь, для качественной работы придется предлагать клиентам для начала пройти через процедуру сканирования памяти – не полностью, конечно, а на предмет эротических фантазий и предпочтений. Подобный подход – копирование – хорош для тех, кто предпочитает равенство. Склонным к асимметрии – любой – придется отказывать. Если я еще могу представить, что Оду мог бы заинтересоваться в постели своим двойником, и каждый раз происходила бы весьма жесткая борьба за доминирование, то Ансельма, предпочитающего быть только снизу… Ситуация из анекдота. Словом, с оговорками, можно подумать.
    На следующий день пришел сдавший свой зачет Морис. Я смотрел на него – и ничего не чувствовал. Кроме той прежней, базовой, так сказать, легкой и ни к чему не обязывающей симпатии. Он меня не волновал. Я видел, что он красив. Видел, понимал, что он, наверное, очень сексапилен. Но мое тело молчало. Впервые с того момента, как я его увидел. И никакие мои знания о том, какой он чудесный любовник, ничего не значили. Наверное, я мог, воскрешая в памяти наши любовные утехи, почувствовать возбуждение. Мог бы постараться. Очень, потому что не хотелось. Привычного вожделения не было.
    Я, как обычно, угостил его нашим (да, именно так) любимым вином. Собрался.
    - Морис, прости, но мы больше не будем встречаться.
    Он понимающе кивнул, хотя в глазах промелькнуло сожаление.
    – Конечно. И не надо извиняться. Я давно был к этому готов. Ты и так столько времени был со мной. Я тебе безмерно благодарен. Я понимаю, что тебе наскучил.
    – Нет, не наскучил. Дело совсем в другом. Ты догадываешься?
    – Нет, - в его взгляде была растерянность. И, пожалуй, паника. Он, похоже, лихорадочно пытался сообразить, что и когда сделал не то.
    – Пойдем.
    Я повел его в спальню, убрал ему волосы, закрепив сзади заколкой. Со своей шевелюрой сделал то же самое. И подвел его к зеркалу. Я уже знал, что увижу. И был готов. Но все же это было потрясение. Полное впечатление диплопии. Абсолютное тождество. Лиц, поз. Да, если вглядываться, разница есть. У него щеки чуть круглее, у меня посуше. Мое лицо чуть крупнее, его уже. У меня плечи немного шире и шея полнее. Если бы свет был ярким, думаю, можно было бы различить еле заметные (Оду на меня нет!) намеки на морщинки у меня на лбу. Но все равно это было одно лицо, только (в моем варианте) более уставшее. И одинаковое обалдение в широко распахнутых глазах. На несколько мгновений мы замерли.
    – Мать твою! Ну ничего ж себе! – выдохнул Морис.
    – Теперь понимаешь?
    – Да. Но я не знал. Рауль, поверь, я не заметил! Мне и в голову не могло придти… - Я мысленно усмехнулся: даже говорит так же. "В голову не могло придти" - мое любимое выражение.
    - Я тоже не знал. Не заметил.
    - Прости, Рауль. Прости. Что же я наделал! Так тебя подвести…
    - Ты не виноват, успокойся. И я тебя ни в чем не виню.
    Я вынул заколки из волос (лицезреть это мистическое зрелище у меня не было сил), встряхнул головой, с облегчением увидев, как мы снова стали собой. Вернулись в гостиную.
    – Когда ты узнал?
    – Позавчера.
    – Не расстраивайся, пожалуйста! Ну, что было, то было. Мы же не знали. И нам было здорово, правда? Только не говори: "нет", я же знаю, что это не так. Не отрекайся, не обесценивай, прошу. Это ведь было чистым, правда? Ну, насколько может быть чистым секс, тем более между двумя мужиками. Ведь ничего непоправимого не произошло, никто не забеременел, – он улыбнулся. – Мы же не расстанемся с горечью, правда? Я-то вообще зауважал себя до невозможности: иметь такого папашку, как Рауль Ам – это же круто! Я же столько могу! В смысле – с такими генами, - я тоже улыбнулся: он понял. Неважно почему, но он меня понял! Я испытывал нечто, сильно напоминающее отцовскую гордость. – И не беспокойся за меня: я не собираюсь зарабатывать себе невроз из-за того, что трахался с отцом. Но забывать ничего не собираюсь. Давай просто разделим на до и после. У меня был восхитительный первый любовник, потрясающе красивый мужик, который открыл для меня наслаждение сексом. И все равно, как его зовут. Мне было плевать, кто он и что. А мой отец – легенда Амой, великолепный Рауль Ам, умница, обаяшка и живой классик. Меня так устраивает. А тебя?
    – Учитывая эпитеты – вполне.
    – Правда? – я кивнул. Пожалуй, в чем-то он был прав.
    – Тогда я пойду.
    – Хочу только сказать… Если у тебя возникнет проблема или просто захочется поговорить, посоветоваться – не стесняйся, звони. Я ведь много что могу. Это не значит, то ты должен регулярно меня информировать, если не хочешь – ну, типа обязательных рождественских открыток.
    – Какой у меня милый и заботливый папашка! – Морис схватил меня в охапку и поцеловал в щеку. И это не был поцелуй любовника.

    После его ухода я немного поработал. И утром уже был спокоен. Внеочередная медитация не понадобилась. А вечером Руди устроил мне истерику. Он каким-то образом прознал все-таки о Морисе (вовремя, ничего не скажешь). Нет, кто он, как его зовут и как выглядит, а тем более что нас связывает, он, по счастью, не знал. Просто узнал, что у меня есть любовник-студент.
    – Если я тебя не устраиваю, скажи прямо. Я не хочу навязываться! Мне уйти, да?! – бушевал он.
    - Руди, ты меня устраиваешь. Ты замечательный!
    – Неправда! Ты делаешь стойку на любую смазливую мордашку и аппетитную попку! Ты их хочешь. И трахаешь!
    – Но это же просто секс.
    – Конечно, а что же еще?! Не проблемы же мироздания ты с ними обсуждаешь!
    – Вот именно. Это я делаю с тобой. Помимо секса.
    – Это тебе лучше делать с Эмилем, он умный. Эмиль – ладно, но эти мальчишки!
    - Старик! Ну это же смешно. Ревновать так, как ты – это то же, как ревновать, что я с кем-то ем, например. Или к этой булочке (разговор происходил за ужином, который Руди так и не дал мне съесть).
    – Вот именно. Ты любишь свежие булочки! А я для тебя кто – сухое печенье про запас, да?! Чтобы было, с кем трахнуться, если никто не подвернулся?
    - Руди, ну что ты! Ты же знаешь, как ты мне дорог! Что я тебя люблю.
    – Не знаю. Ты просто пользуешься мной. Знаешь, как я тебя люблю, и нагло пользуешься.
    – Не более чем ты мной.
    – Неправда! Я от тебя ничего не имею. Твои подарки – да срать я на них хотел! Мне ты нужен! Ты! А я для тебя – игрушка. Возможность развлечься. Отдохнуть от своих умных проблем.
    – Но это не так!
    – Да?! Я тебе дорог? Ты меня любишь? Тогда проведи со мной ночь! Хоть раз!
    – Прости, я что-то не понял.
    – Конечно! Где тебе понять! Хоть раз не уходи от меня. И не заставляй меня уходить среди ночи, ворчливым тоном сообщая, что завтра у тебя трудный день и надо рано вставать. Я люблю тебя, Рауль! Очень. И мне всегда так горько, когда ты уходишь.
    – Руди, ну не обижайся. Я же тебе говорил, что не умею спать в компании.
    – Только не ври мне, что ты никогда…
    Он замолчал. Но я понял, что он хотел сказать: "не спал с Минком". И то, что он этого не сказал даже в запале ссоры, что понимал, как больно мне будет это услышать, что смог сдержаться… Я был ему благодарен. И устыдился.
    – Я не знал, что для тебя это так важно. Извини. И вообще, я хочу есть. И ты тоже, давай. Нас еще ждет маленькая вечеринка с шоу.
    Меня действительно на сегодня приглашал Вольфганг. Как делал регулярно, хотя я, признаться, не часто принимал его приглашения. Пожалуй, стоит пойти, иначе будет невежливо. И Руди подарок. Услышав про вечеринку, мой ревнивец сразу сменил гнев на милость, хотя еще какое-то время бурчал, что, мол, опять буду стрелять по сторонам своими блядскими глазами. Я специально не сказал ему, куда мы идем, чтобы сделать сюрприз. И избежать непереносимых по амплитуде восторженных воплей.
    Наблюдая за Вольфгангом, я понял, что бесконечное шоу, в которое Оду превратил свою жизнь – не единственный способ существования для лидера страны. Вольфганг умудрился, спокойно и незаметно, отвоевать себе личное пространство. У него было четкое разграничение работы (которая занимала почти все время, естественно) и частной жизни (на которую времени оставалось чуть, но он было – личным). И мог позволить себе время от времени устраивать вот такие встречи: для друзей и знакомых, на которых разговоры о работе были под запретом, и хозяин не допускал, чтобы они превратились в место интриг и делания карьеры. Здесь собирались друзья, а не звания. И я здесь был как Рауль, а не как бывший Второй Консул и даже не как директор института. Сугубо частное лицо. Вот если Вольфганг нуждался (что случалось редко) в моих консультациях – тогда он приглашал меня к себе в рабочий кабинет, или, на худой конец, домой – но тоже в кабинет, или приходил ко мне - и беседа проходила в сугубо рабочем режиме.
    Вечеринка была милой. С чудесным шоу в стиле Вольфганга: много музыки, танцев и минимум секса. Последнее Рудольфа немного разочаровало. Но то, что он был в гостях у самого Первого Консула и даже говорил с ним… Он был почти в экстазе. Возможно, поэтому спиртное подействовало на него сильнее обычного. Или выпил много – я не следил. И хотя держался он отменно, я видел, что он здорово пьян. Как только мы вышли, он расслабился и его совсем развезло. Но ко мне идти отказался:
    – Проводи меня. Я хочу домой.
    – Ты хочешь спать?
    – С тобой. Но не в твоей постели, где ты трахаешь своих студентов.
    – Иногда они меня, – уточнил я.
    – Тем более.
    Словом, я довел его до дома, где после кофе он протрезвел достаточно для того, чтобы использовать постель не только для сна. Памятуя сегодняшний разговор, я решил остаться у него. В конце концов, я действовал по старой привычной схеме. Но ведь мне удавалось высыпаться (или не очень, но полноценно спать) не только с Оду, но и с Морисом. Да, для каждого случая есть объяснения. Но ведь Руди тоже значит для меня много. Почему бы его не порадовать, а заодно и проверить?
    – Я останусь у тебя, можно?
    Впрочем, на отрицательный ответ я не рассчитывал. На членораздельный – тоже: мы уже засыпали. Так что ответом было радостное мычание – эквивалент торжествующего вопля (возможно, сопровождавшегося прыжками) в другой момент. И я с чистой совестью уснул, не ставя себе мысленного задания вскоре проснуться.
    Но проснулся я, увы, довольно скоро – Руди перевернулся, утащив мое одеяло вместе со своим. Я аккуратно отобрал свое – Руди не проснулся – завернулся как можно плотнее, устроившись ближе к противоположному от него краю, провалился в сон… И началось… То Руди шевелился, то вздыхал. Едва я успевал заснуть – нет, еще только находился на расслабляющей границе сна, как он вновь меня будил. Нельзя сказать, что его сон был беспокойным – нет, он спал, судя по всему, глубоко и безмятежно. Но часто, излишне часто для меня поворачивался, вытягивал или сгибал руку или ногу. Сонно, медленно, с удовольствием. И все мои попытки заснуть разбивались об эти сонные движения. В начале седьмого я понял, что дальше длить эту пытку бессмысленно, тихо выполз из постели, с наслаждением принял очень сильный душ (обыкновенный), затем – контрастный, уложил волосы, завернулся в огромный даже для меня (зачем ему такой?) отвратительно яркий халат, который нашел в ванной, и вернулся в спальню как раз к тому времени, на которое был поставлен будильник. Голова у меня если и не раскалывалась, то была тяжелой и дурной. Настроение – таким же. Так что я не без мстительности разбудил Руди легким щелчком по носу:
    - Вставай, соня!
    В отличие от меня, он был бодр, весел и щебетал, как стая немелких пташек. Я отчетливо ощущал, как мой распухший от бессонницы мозг покачивается в ликворе, колеблющемся в такт словам Руди. Когда, в ответ на его очередной вскрик ликвор плеснулся так, что мозг ударился о черепную коробку, я взмолился:
    - Руди, пожалуйста, тише!
    Услышав такую просьбу от меня, Руди удивленно замолк. Еще бы! У меня самого голос громкий, и громкие голоса других я переношу легко. В бытность мою Консулом мне постоянно приходилось в беседах голос притушивать, и это в какой-то момент даже превратилось в проблему: я начал подсаживать связки. Но регулярные ингаляции и упражнения быстро свели ее на нет. За завтраком Руди продолжал резвиться, как щенок, быстро забыв о своем намерении говорить шепотом. И норовил потрогать меня под халатом. Не то чтобы он собирался заняться любовью – просто никогда меня в халате раньше не видел. А еще – в знак своей победы, того, что я принадлежу ему. Но его прикосновения ничуть не возбуждали и были скорее неприятны, как любое изменение с таким трудом собранного тела.
    – А что ты такой квелый? Что, ночью перестарался? Я не заметил.
    Обычно я легко переношу его, как он говорит, подъебки, но сейчас рассвирепел окончательно. После дурного недосыпа я обычно злой и раздраженный, и моя злость находит близлежащий объект. Сейчас им был Руди, к тому же – виновник этого самого недосыпа.
    – Руди, заткнись, - задушевно попросил я.
    – Да что с тобой?! Какая муха тебя укусила?
    – Здесь нет мух!!
    – Слушай, ты что, всегда такой злой по утрам? Поэтому от людей и прячешься. Или они от тебя.
    – Всегда, когда не высплюсь!
    – А ты что?.. Слушай, ты это, того… Плюнь. Не парься. Я сгоряча… Ну, обидно… В общем, это, ладно? – Голос у него был расстроенным и извиняющимся.
    – Ладно.
    – А что ты делаешь сегодня вечером?
    – Сплю! А вот завтра…
    – Завтра у меня работа до ночи.
    Вот так всегда! Стоит у меня образоваться свободному вечеру, как вообще-то не очень сгорающий на работе Руди занят! Закон подлости.
    Но когда мы встретились в следующий раз – чудный вечер с прогулкой по городу, ужином в уютном (но недостаточно шикарном по мнению этого сноба Рудольфа) ресторане, завершившийся у меня дома начавшимся еще за ужином спором о прерафаэлитах, ненавязчиво перешедшим в уже другой разговор, в спальне – я предложил (точнее, попросил) Руди остаться. В этот раз я спал спокойно, и, выспавшийся (насколько вообще можно быть выспавшимся в семь утра, но я привык), мысленно поздравил себя с удачным экспериментом. Пока не повернулся к Руди. Он лежал на самом краешке кровати, вытянувшись в струнку и еле слышно дыша. Хотя глаза его были закрыты, он явно не спал. И, судя по его бледности, вообще сегодня не спал. Я был растроган, и меня затопила нежность. Бедняга, боясь меня разбудить, всю ночь провел не шелохнувшись. И как следствие сам не спал. Я обнял его и поцеловал:
    – Хватит придуриваться!
    Мой хранитель мгновенно открыл глаза – с улыбкой, надо признать – и с удовольствием потянулся:
    - Проснулся? Как спалось?
    – Чудесно. Спасибо. А ты, как я вижу, не спал.
    Руди опустил глаза, чуть мотнул головой – и невольно сморщился: по-видимому, выбранная им поза был неудобной. Глядя на это безобразие, я решительно скинул с него одеяло и перевернул на живот:
    - Давай-ка, я тебе массаж сделаю.
    – Ишь ты, какой прыткий!
    – Ага, разбежался! Кроме медицинской помощи, ничего не дождешься.
    Мышцы у него были как камень. Трогательно. После массажа и ванны он ожил и за завтраком уже смеялся. Несмотря на бессонную ночь, он был очень довольным. И весело рассуждал о том, что вот это и есть настоящая любовь: вместе засыпать, вместе просыпаться. В принципе, я был с ним согласен. И что завтрак вдвоем – куда более интересное занятие, чем в одиночестве. О чем и сказал.
    – Но, - добавил я, - я не готов регулярно платить за эту радость бессонницей одного из нас. Это нефизиологично. Даже если расписание составим.
    Тут Руди расхохотался:
    – Рауль, ты бесподобен! Кто, кроме тебя, мог бы додуматься до расписания!
    – Так что, увы, мы не можем себе позволять эту роскошь регулярно.
    – Жаль.
    – Слушай, а компромисс тебя не устроит? Если спать в соседних комнатах?
    – А утренний туалет, - при этом глаза у Рудольфа загорелись, - и завтрак вместе! Гениально! До чего же ты умный! Как я тебя люблю! Что же мы раньше-то мучились?
    – Я не знал, что для тебя это так важно, - признался я. – И забыл, как это.
    – Извини.
    – Нормально.
    На том и порешили. Гость теперь ночевал в гостиной, на диване. Вполне удобно.

    А немного позднее я заглянул как-то к Эмилю – по делу. Мне срочно нужна была его подпись на договоре об обучении наших математиков в его конторе (теперь эти акции приняли регулярный характер), о необходимости которой он благополучно забыл. На работе он в тот день не появлялся, и мы договорились встретиться у него дома. "Заодно и языки почешем", - думал я. Но когда он вышел ко мне в гостиную (так, во всяком случае, полагалось называть эту комнату) – в наспех накинутом халате, еще более чем обычно, растрепанный и с довольной улыбкой кота, вдоволь отведавшего хозяйской сметаны – я понял, что пришел не вовремя.
    – Прости, я, кажется, тебя отвлек.
    – Нет, творческий перерыв. Где подписать?
    Поставив свою маленькую и какую-то неловкую подпись (каждый раз наблюдая, как он старательно ее выводит, мне казалось, что он это делает впервые), он заговорщически подмигнул:
    - Пойдем.
    Подойдя к двери спальни, он тихонько ее приоткрыл и кивком головы пригласил заглянуть. На постели, совершенно обнаженный, лежа на животе и обнимая подушку, со счастливым выражением на прекрасном лице сладко спал Морис Элло.
    – Вот этого ты никогда не умел, - прошептал Эмиль. И в ответ на мой непонимающий взгляд пояснил: - Так безмятежно спать.
    Налюбовавшись чудесной картиной, мы вернулись в гостиную.
    – Ты ведь не возражаешь? – спросил Эмиль.
    – Что ты! Лучшего любовника для Мориса мне трудно представить.
    – Тебе виднее. Но я с ним больше встречаться не буду. В смысле – трахаться.
    – Он недостаточно хорош? – я почувствовал родительскую обиду.
    – Нет, - тряхнул головой Эмиль, - он великолепен. Действительно чудо. Но… В постели он безумно похож на тебя. А я предпочитаю оригиналы.
    – Бедный Морис! Все любовники его бросают!
    – Сомневаюсь, что он станет от этого комплексовать. Вот ты бы на его месте… А он выживет. Тем более что ни в тебя, ни в меня он никогда не был влюблен. Может, у него это впереди. А может и вообще этот вес пропустит. Как я.
    Больше я Мориса не видел. Хотя, конечно, мы еще встретимся. Судя по всему, он довольно скоро как признанный гений войдет в круг научной элиты. Элиты в четвертой степени. А нас таких на Амой мало – человек двадцать, плюс-минус. И мы образуем некое подобие клуба. Полуофициального. На некоторых наших встречах даже присутствует маманька. Тогда мы собираемся у нее. Так что лет через пять мы с ним будем встречаться регулярно. А, может, и раньше.

    Так я и живу. Тихо, спокойно, уютно. И я доволен. Даже, если честно, счастлив. Я всегда мечтал о такой жизни: размеренной и стабильной. Без бурных страстей, ярких фейерверков. Страсти – это не мое. Да, я филистер. Мне хорошо, комфортно. Я только приближаюсь к половине жизни. У меня есть мои исследования, книги, музыка, шахматы. Есть узкий круг друзей. Есть интересные знакомые. Есть Эмиль. Руди. Есть поездки, которые я могу теперь планировать так, чтобы можно было и насмотреться красот – природных и рукотворных – и по музеям походить, и по театрам. Что еще надо?
    Нет, я не забыл Оду. Я этого и не хочу. И воспоминания о нем радостны. Мне есть что вспомнить. У нас было десять лет счастья. Не безоблачного, но полноценного счастья. Все-таки, "sie liebten sich beide". Нет, wir liebten uns beide.******* И мы счастливее любовников Гейне: мы согласились принять нашу любовь. Иногда, не часто, я вижу его во сне. Сюжет с вариациями всегда один и тот же. Я у себя дома, или в "норке". Один, или еще кто-то из наших знакомых. Все очень спокойно, обыденно. И вдруг входит Оду. Если есть еще кто-то, кроме меня, то они молчат, хотя на их лицах написано удивление.
    – Оду! – восклицаю я. – Ты жив?
    Он улыбается:
    - Как видишь.
    – Но где же ты был все это время? И что, на самом деле, произошло?
    Он в ответ или легко отмахивается, мол, какие мелочи, или говорит: "Потом расскажу", или начинает рассказывать, но на первом же слове нас что-то отвлекает, какая-то мелочь: раскрывшееся от ветра окно, телефонный звонок или Пауль, пришедший с бумагами. Вот и все. Просыпаюсь я после этих снов как обычно. Может, мне чуть грустно, когда я его вспоминаю. Но "печаль моя светла", как сказал один старинный поэт. Я догадываюсь, откуда идут эти сны: где-то глубоко внутри (я скрываю это даже от себя) во мне живет надежда, что Оду жив. Ведь я не видел его тела. И на самом деле я бы очень хотел, чтобы так и оказалось, что он живет сейчас на какой-то не известной мне, но реально существующей планете, пусть и без меня. Может, он счастлив. Я-то, как оказалось, могу жить без него и чувствовать себя счастливым. Но это все игры ума и эмоций, а на самом деле, я это знаю: он мертв. Наверное, так и должно было быть, и наши судьбы сложились, как должны были сложиться, и это было предопределено давно. Одуванчик – тот, с пушистой белой головкой – это ведь не цветок, а плод. Он удивителен, но его жизнь – до первого порыва ветра. А хамелеоны живут долго и мастера приспособляемости.
    Иногда я думаю, что наша любовь была случайной. Неправильной. Что мы вовсе не были созданы друг для друга (хотя сомневаюсь, что маманька и мои старшие коллеги вообще о таком задумывались). Он был создан для блеска и великих дел, а я для тихой жизни. Во всяком случае, мы получились такими. Но: так случилось. И это было прекрасно. И если бы можно было начать жизнь заново (какой банальный оборот!), я бы выбрал то, что было. Даже зная, чем все кончится. Если бы кто спросил меня, абстрактно, что я выбираю: тихую, спокойную жизнь без треволнений или жизнь, полную сомнений, метаний, ярких чувств и трагедий, я бы, не задумываясь, выбрал первое. Если бы абстрактно. Если бы во втором варианте не было Оду, я о нем не знал. Может, наша любовь была ошибкой – мне плевать. Я все равно его люблю. Смешно, но, похоже, я (я!) однолюб. Хотя, с моей ригидностью, это можно было подозревать. И я все бы отдал, чтобы он жил. Даже без меня. Пожалуй, даже свою жизнь. Но никто не предлагал мне подобный обмен. И я точно знаю: случись чудо и Оду жив, и позови он меня туда, к себе – не задумываясь, брошу всю свою налаженную жизнь и отправлюсь к нему. Но он не позовет, потому что его нет в этом мире. И я никогда не увижу наяву его чертенят. И никто никогда больше не назовет меня Хеме.





    ПРИМЕЧАНИЯ.

    * "Они любили друг друга" (пер. М. Лермонтова) — Начало стихотворения Г. Гейне.
    ** "О, как ты мил мне, тембр чудесный" (пер. Н. Гумилева) — Строка из стихотворения Т. Готье "Контральто".
    *** "любят нас за наши недостатки. Если этих недостатков изрядное количество, они готовы все нам простить, даже ум…" (пер. М. Абкиной ) - Слова из романа О. Уайльда "Портрет Дориана Грея".
    **** "влеченье ума" (пер., предположительно, Н. Крупской) — Выражение из романа А. Дюма-отца "Граф Монте-Кристо".
    ***** "благодаренья вечного ярмо (…) невыносимое" (пер. Арк. Штейнберга ) - Слова из поэмы Дж. Мильтона "Потерянный рай".
    ****** "Меня оставить вправе ты, мой друг,
    А у меня для счастья нет заслуг" (пер. С. Маршака) — Последние строчки 49-ого сонета В. Шекспира.
    ******* мы (оба) любили друг друга (нем.).

    1 Скорее всего Рауль вспоминает роман "Опасные связи" Ш. де Лакло.
    2 Судя по всему, Рауль имеет в виду "Аль-Аарф" Э. По.
    3 Тюхэ – Тиха, Тихе, Тюха, Тюхе, Тихея - богиня удачи у др. греков, у римлян ей соответствует Фортуна.
    4 Речь идет, по-видимому, о фильме О. Уэллса "Гражданин Кейн".
    5 Рауль имеет в виду знаменитое высказывание О. Уайльда.
    6 Г-жа Хайберг, актриса (19 в.). Упоминается в работе Стриндберга "Записки о драматургии". Именно на рассуждения о ее приеме "двойной игры" наталкивается Хасагава Киндзо, персонаж "Носового платка" Акутагавы. Хотя, возможно, Рауль читал не только Акутагаву, но и Стриндберга.
    7 Рауль вспоминает Гумберта Гумберта (Г.Г.), персонажа романа В. Набокова "Лолита".
    8 Имеется в виду сцена из самой известной вставной новеллы «Метаморфоз» Апулея - об Амуре и Психее, когда Психея ("душа" по-гречески), разглядывая своего супруга Амура, капает на него маслом из светильника. Этот сюжет был популярен у художников и скульпторов, особенно в эпоху барокко.
    9 Подобная сцена есть в фильме М. Формана "Вальмон".
    10 Т.е. роман Т. Манна "Доктор Фаустус".

  6. #26
    Модератор Аватар для dary-tyan
    Регистрация
    06.01.2013
    Сообщений
    100
    Записей в дневнике
    10
    Мизрахи, я прочла. Интересно. Историй в такм стиле и ракурсе я пока не читала. Спасибо.
    Он у меня почему-то "разваливается" на две части: до и после гибели Ясона... Первая мне понравилась больше, возможно потому, что истории из жизни Блонди не совсем моё.
    Понравилось, как Рауль анализирует свои чувства к Рики. Немного удивили переживания по поводу "инцеста" во второй.
    Ни одна глупость не делается напрасно.

  7. #27
    dary-tyan, Вы быстро читаете! :)
    Спасибо за отзыв!
    Наверное, эта история, написанная глазами Рауля, и должна разваливаться: для него мир с Ясоном и без него – разные.
    «Немного удивили переживания по поводу "инцеста" во второй».
    А чем удивили? Тем, что Рауль вообще заморочился на эту тему?

  8. #28
    Модератор Аватар для dary-tyan
    Регистрация
    06.01.2013
    Сообщений
    100
    Записей в дневнике
    10
    Цитата Сообщение от Мизрахи Посмотреть сообщение
    Тем, что Рауль вообще заморочился на эту тему?
    Да.
    Запрет на инцест не является "встроенным" - он следствие риска возникновения ( проявления) генетических заболеваний у потомства в следстие близкородственного скрещивания, сформирован в человеческой культуре довольно давно. На Амой секс не имеет отношения к воспроизводству ( особенно однополый :) ), поэтому мне показались странными переживания Рауля из-за секса с собственным клоном, даже не абсолютным клоном, доработанным. Г-н Ам - биотехнолог, и, как мне кажется должен весьма спокойно отнестись к этому.
    Впрочем это моё мнение, т.к. с Раулем лично не знакома :).
    Ни одна глупость не делается напрасно.

  9. #29
    dary-tyan, разумеется, с точки зрения нормального блонди реакция Рауля странная (о чем ему и говорят). Но Рауль (Рауль в «Хамелеоне», я имею в виду) – довольно странный блонди. Задумывали так Юпитер и учитель Феона или «само получилось», но в Рауле слишком много человеческого. Не «слишком человеческого» Ницше, а «надстройки», человеческая культура воспринята им очень глубоко, он «искусственный» и как созданный искусственно, и как воспринимающий мир практически полностью через призму искусства: он думает цитатами, он всюду видит аналогии с древними картинами, книгами etc. И как существо, живущее в этом культурном контексте, реагирует именно так, как отреагировал был человек. Недаром он в ситуации с Морисом вспоминает Эдипа – персонажа мифа, а не дедушку Зига (которого поминает в другом месте и по другому поводу, уже как профессионал) и не «Эдипов комплекс», по поводу которого шутит с Ясоном. И если Эмиль понимает причины такой реакции разумом, то Морис, имеющий, судя по всему, те же особенности, понял его сразу и без объяснений. Именно поэтому Рауль называет Мориса «сыном», а не «клоном», а Морис, без провокации Рауля, называет последнего «папашкой».

  10. #30
    Господа! В течение 10-и дней меня не будет, поэтому прошу извинить, если кто вдруг захочет сказать, а я не отвечу.
    В моем альбоме висит картинка, которая должна была бы играть роль обложки-заставки, но мне не удалось ее вовремя вставить. Все желающие могут ее посмотреть.

  11. #31
    Мизрахи, спасибо за тонкую точность, благородную игру и раскрытие новых интригующих сторон вроде бы известных вещей. Дальнейших озарений!

  12. #32
    Заранее прошу извинения у автора. Читала этот текст пару-тройку лет назад у Вив. И речи не шло об Анк. И теперь хотелось бы в шапке увидеть хотя бы АУ.
    Написано хорошо. Но Анк не увидела, сорри.

  13. #33
    Извините, за автора сейчас отвечу я и - увы мне! - буду резка. Ибо считаю себя все ж таки несколько причастной к этому тексту.
    В этом романе нет АУ (Альтернативной вселенной). Все события, имевшие место в аниме, нашли свое отражение в той мере, в которой они нужны были автору. Ну если только считать АУ то, что произошло после смерти главных героев именно аниме.
    Есть ООС, да, с этим не поспоришь (кстати, непонятно, почему он исчез из шапки - точно помню, что при редакции я его писала). К тому же не стоит забывать, что у нас тут ПОВ неглавного персонажа аниме (а текст писался именно по аниме, причем по первому, классическому, который все события воспринимает, так сказать, со своей колокольни и может рассказывать о них совершенно иначе, чем виделось многоуважаемой госпоже Ёсихаре.
    Какое отношение текст имеет к АнК? Точно такое же, как и все фики по данному произведению. То есть всегда весьма отдаленное. Даже насквозь канонное "Затмение" - это ООС и свое видение авторов.
    Но вообще, Март, ты уж меня тоже извини, но выпад от человека, который считает (или считал, уж не знаю, как поменялось твое мировоззрение под влиянием новых веяний), что Раулекатцы - это канон, и безапелляционно заявляет, что и сам пишет только канон, нельзя воспринимать серьезно.

    Цитата Сообщение от Март Посмотреть сообщение
    И речи не шло об Анк.
    А вот это - еще раз извини. Этот роман изначально писался по АнК и всегда имел к нему отношение - хоть и косвенное (а не, как ты утверждаешь, никакого).
    Последний раз редактировалось admin; 15.03.2013 в 14:40.
    В связях, порочащих его, был, но не замечен... (с)

  14. #34
    Администратор Аватар для admin
    Регистрация
    05.01.2013
    Сообщений
    48
    Записей в дневнике
    1
    vivianne_undo, ООС в шапке отсутствует вероятно потому, что публикация на новом ресурсе всегда вызывает некоторые затруднения и шапка не была оформлена полностью. Я же, когда ее дополняла, не знала о необходимости такого предупреждения. Сейчас добавлю.)
    Далее, я вынуждена удалить высказывания, противоречащие П. 4.1 Правил. Обсуждение произведения в форуме не может переходить в обсуждение личностей спорящих.

    Дамы и Господа!
    Должна напомнить, что это форум - публичная площадка. Для частностей существуют дневники - личное пространство с системой закрыток.
    Я настоятельно прощу собеседников в этой теме форума и в любой другой блюсти бон-тон, не обсуждать личные качества, не делать предположений о мотивах друг друга, воздержаться от любого рода обвинений.
    У всех свои представления о каноне и фаноне. Это основание для интересных бесед, или для того, чтобы остаться при своем мнении и вовсе не беседовать, но не повод для обустройства ристалища.
    Будьте вежливы!
    Последний раз редактировалось admin; 15.03.2013 в 14:35.

  15. #35
    admin, я приношу извинения за некоторую резкость своего послания, видимо, просто накипело.
    И прошу чуточку прибавить к фразе "у нас тут ПОВ неглавного персонажа аниме (а текст писался именно по аниме, причем по первому, классическому" явно по ошибке удаленный важный текст: "который все события воспринимает, так сказать, со своей колокольни и может рассказывать о них совершенно иначе, чем виделось многоуважаемой госпоже Ёсихаре".
    Спасибо и еще раз прошу прощения.
    В связях, порочащих его, был, но не замечен... (с)

  16. #36
    Администратор Аватар для admin
    Регистрация
    05.01.2013
    Сообщений
    48
    Записей в дневнике
    1
    vivianne_undo, хорошо, я просто не поняла, что этот фрагмент характеризует восприятие ситуации персонажем. Вернула.)

    Что касается "накипело", то что говорить, текст госпожи Ё и моим любимым литературным произведением не стал, скажем мягко, но поскольку он имеет место быть, и его любителей немало, сравнений и высказываний на эту тему не избежать. Думаю, стоит выработать стандартную лояльную форму ответа.)
    Последний раз редактировалось admin; 15.03.2013 в 14:51.

  17. #37
    Никаких проблем :)
    В связях, порочащих его, был, но не замечен... (с)

  18. #38
    admin,
    Цитата Сообщение от admin Посмотреть сообщение
    Думаю, стоит выработать стандартную лояльную форму ответа.)
    Так для этого как раз и служат предупреждения типа: АУ, ООС, "авторское видение персонажей и событий", "никанон!!!" и т.д., у кого насколько фантазии хватит. В случае претензий внимание критика просто обращается на это предупреждение.

  19. #39
    Администратор Аватар для admin
    Регистрация
    05.01.2013
    Сообщений
    48
    Записей в дневнике
    1
    Цитата Сообщение от Нат-ка Посмотреть сообщение
    В случае претензий внимание критика просто обращается на это предупреждение.
    Да, именно так. Предупреждений много не бывает.))

  20. #40
    vivianne_undo, Когда я читала этот текст в твоем дневе в дайри, ты сама написала, что автор совершенно не в курсе Анк, а просто ты лично решила, что это Ясон и Рауль. Забыла?
    Уважаемый админ, это не личный выпад, а обоснование моего мнения.
    Вив, я стараюсь придерживаться канона, рада, что ты в курсе моего творчества)

+ Ответить в теме

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения